Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай

Мы поспешили обратно к винтовой лестнице.

И с каждым шагом наверх я поражалась тем переменам, которые происходили с замком буквально на глазах.

Стены базальтового коридора больше не отдавали мертвенной стужей. От черного камня исходило мягкое, сухое излучение, похожее на тепло русской печи. Воздух в шахте стал легким, свежим, насыщенным влагой растаявшего инея, который тонкими прозрачными ручейками стекал по желобам в полу прямо в дренажные колодцы.

Когда мы толкнули дубовую дверь хозяйственного погреба и поднялись на кухонный уровень, нас встретил неистовый, радостный визг.

— Батюшки-светы! Святые заступники! — голосила Агата, носясь по гигантской кухне с мокрой тряпкой в руках.

Зрелище было потрясающим.

Огромная замковая плита, которую мы вчера с таким трудом растапливали лучиной, сейчас ровно гудела без единой щепки в топке. Чугунная варочная панель раскалилась докрасна, распространяя вокруг себя мощные волны жара.

Но главное чудо творилось у каменной мойки в углу.

Из массивного медного крана с нарезкой в виде львиной головы с шипением и клокотанием хлестала толстая струя кристально чистой, кипящей воды, окутывая кухню клубами густого белого пара. Старые медные трубы, проложенные вдоль стен под потолком, мерно постукивали, наполняясь горячей водой и отдавая тепло промерзшим вековым стенам.

— Барыня! Арчибальд! — кухарка бросилась к нам, всплескивая руками и не обращая внимания на сидящего у меня на плече каменного монстра. — Вода пошла! Сама! Горячая, пахучая, ключевая! И печь гудит, словно в нее мешок антрацита всыпали! Что ж это делается-то, господи?!

— Это делается цивилизация, Агата, — я с облегчением оперлась о косяк, чувствуя, как приятный влажный пар согревает лицо.

Грими на моем плече шумно втянул носом воздух, углядел на разделочном столе глиняный горшок с остатками бараньего жира и вчерашним кулешом, расправил крылья и планирующим броском спикировал прямо на дубовую столешницу.

— Ой, мама дорогая! Крыса каменная! — взвизгнула Агата, инстинктивно замахиваясь тряпкой.

— Женщина, полегче с инвентарем! — огрызнулся Грими, ловко перехватывая тряпку когтями и отшвыривая ее в угол. — Я не крыса, я старший инспектор объекта! А ну подай ложку, пока я горшок целиком не проглотил!

Агата замерла с открытым ртом, глядя то на меня, то на говорящую статую, которая уже без всяких ложек запустила обе каменные лапы в жир и с урчанием принялась уплетать застывшее сало вперемешку с перловкой.

— Это Грими, наш домовой дух, Агата. Прошу любить и регулярно кормить, — спокойно пояснила я, снимая со шпильки подколотый подол платья и стряхивая пыль. — Он помог запустить отопление и водопровод.

Кухарка медленно перевела дух, прижала руки к груди и с благоговением посмотрела на чавкающего горгульчонка:

— Слышала, хозяйка? — прошамкал с набитым ртом Грими, слизывая жир с когтей. — Баба дело говорит. Значит так: трубы я продул, контур замкнул. На втором этаже в твоих покоях в купальне кран открой — там ванна медная, через полчаса полная будет. Иди мойся, графиня, а то пахнешь как столичная канцелярия — чернилами и тоской. А я пока проверю, как тепло по оранжереям пошло.

Я улыбнулась. Впервые за все эти безумные дни — легко, открыто и искренне.

Холодный замок больше не был могилой. Он ожил. Он дышал теплом, журчал чистой водой и пах жареной кашей.

— Арчибальд, — повернулась я к мажордому, который уже с сияющими глазами инспектировал ожившие трубы. — Подготовьте чистое белье. Я иду принимать ванну. А вы, Агата… доставайте всю муку, какая найдется в доме, и сушеные яблоки, если они есть в леднике.

— А что готовить-то будем, барыня? — радостно встрепенулась кухарка.

— Шарлотку, Агата. Настоящий яблочный пирог на сливочном пару. Мы должны достойно отпраздновать второе рождение «Верескового Холма».

Пар в купальне стоял такой плотный, что сквозь него с трудом угадывались очертания массивной медной ванны на кованых львиных лапах.

Я повернула тяжелый латунный вентиль, перекрывая струю. Вода перестала с гулким плеском бить о металлическое дно, и в помещении воцарилась блаженная, влажная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием теплых базальтовых плит под ногами.

Боже, какое это было неземное, ни с чем не сравнимое счастье — стоять босыми ногами на полу с подогревом после трех дней тряски по ледяным ухабам в продуваемой всеми ветрами карете!

Я быстро расстегнула пуговицы на лифе своего темно-серого дорожного платья, стянула его через голову и аккуратно повесила на деревянную вешалку в углу. Следом на скамью отправились нижняя полотняная юбка, потемневшие от дорожной пыли шерстяные чулки и узкий корсет, впивавшийся в ребра последние сутки.

Оставшись в чем мать родила, я подошла к высокому овальному зеркалу в потускневшей бронзовой раме и впервые за все это время внимательно, без спешки оглядела себя.

Тело графини Верадель фон Райс было моложе моего прежнего, земного — лет двадцать восемь, максимум тридцать. Тонкая талия, высокая аккуратная грудь, длинные стройные ноги. Но годы столичного затворничества, нервных придирок Джулиана и вечного недоедания оставили на ней свой след: ключицы некрасиво выпирали, кожа была бледной, почти прозрачной с сероватым оттенком, а под большими карими глазами залегли глубокие тени усталости.

— Ничего, девочка, — тихо сказала я своему отражению, коснувшись пальцами прохладного стекла. — Мясо нарастим, румянец вернем. Главное, что кости целы и голова на плечах работает. А паразитов мы из нашей жизни уже вычеркнули.

Я шагнула через высокий борт ванны и с тихим стоном наслаждения погрузилась в обжигающую, пахнущую кремнием и горными травами воду.

Каждая мышца, каждый зажатый в спазме сустав отозвались волной благодарного тепла. Вода из древнего термального источника оказалась удивительно мягкой, почти маслянистой на ощупь. Она не просто смывала дорожную грязь — она вытягивала из пор тупую ломоту, страх и остатки чужой душевной боли.

На деревянной полочке у стены стоял пузатый глиняный горшочек с мыльной пастой из мыльного корня и сушеных цветков ромашки, заботливо припасенный Агатой. Я зачерпнула горсть пахучей массы, взбила ее в густую пену и принялась методично, с истинным наслаждением отмывать свои длинные густые волосы, смывая с них столичную пудру, копоть постоялых дворов и запах чужого горя.

Когда я наконец выбралась из остывающей ванны, завернувшись в огромное, пахнущее сухой лавандой льняное простырало, я чувствовала себя заново родившейся.

В