Поглощение - К. Т. Мэддан

— Ты не можешь спрятаться от меня, — шепчет он. Голос мягче, увещевающий. Почти нежный. — Я подожду, Льдинка. Я всегда буду ждать тебя.

Воздух становится тяжелее, комната давит на меня со всех сторон. Дыхание становится поверхностным и частым, и я чувствую, как первые слёзы жгут глаза.

Ещё один стук. Медленнее.

— Впусти меня. Ты так замёрзла. Я чувствую это. Позволь мне согреть тебя.

Мой желудок болезненно скручивает, тошнотворная смесь страха и чего-то ещё. Я ненавижу то, что его голос всё ещё проникает под мою кожу, что есть часть меня — больная, извращённая часть — которая хочет открыть дверь. Мои руки вцепляются в край кухонной стойки, костяшки пальцев белеют, когда я заставляю себя оставаться на месте.

— Бедняжка, — мурлычет его голос, низкий и насмешливый. — Тебя так легко сломать.

Я вздрагиваю, пульс грохочет в ушах. Домик кажется меньше, тени смыкаются вокруг меня. Я не знаю, сколько ещё смогу это выносить.

— Ты можешь остановить это, Льдинка, — говорит он, его тон сочится фальшивой сладостью. — Просто открой дверь. Впусти меня.

Я сжимаю веки, ногти впиваются в ладони, когда я пытаюсь заблокировать его. Но этот голос повсюду, просачивается в мои мысли, обвивается вокруг моей воли, словно лианы.

— Оставь меня в покое, — шепчу я, голос дрожит. — Просто оставь меня в покое.

Его смех тих, почти забавен.

— Ты не хочешь, чтобы я уходил, Льдинка. Я нужен тебе. Больше, чем ты думаешь.

Ветер снова сотрясает домик, и я смотрю на огонь. Он мерцает, почти угасает. Я заставляю себя встать, ноги дрожат, когда я двигаюсь, чтобы помешать его. Но когда я тянусь за кочергой, что-то привлекает моё внимание.

Стул у стола сдвинут. Совсем немного, но достаточно, чтобы я поняла: так не было. Моё сердце пропускает удар, и я отступаю назад, взгляд мечется по комнате.

Дверца шкафа приоткрыта, слегка покачивается, будто её только что потревожили. Я знаю, что не трогала её.

Паника сжимает горло, когда осознание опускается на меня, как тяжёлое одеяло. Дверь никогда не была той преградой, которую я себе представляла. Ему не нужно, чтобы я впускала его.

Он уже внутри.

Тени в углу шевелятся, и на мгновение я вижу их — эти светящиеся, расплавленные глаза, смотрящие на меня. Я задыхаюсь, спотыкаясь, и кочерга с грохотом падает на пол. Я смотрю в глаза человека со злыми намерениями.

Глава 9

— Ты не монстр, — выплевываю я, потянувшись за кочергой, но она скользит по полу в его сторону, будто её тянут невидимые нити. У меня перехватывает дыхание, когда он медленно поднимает её, проводя длинными, тонкими пальцами по ржавому металлу. Острый наконечник поблёскивает в тусклом свете, когда он проверяет его большим пальцем, усмехаясь, когда тот прорезает кожу, и капля чёрной крови лениво падает на пол.

— Не монстр? — переспрашивает он, голос низкий, почти забавный. Он делает шаг вперёд, его босые ноги не издают ни звука на деревянном полу. Свечение его расплавленных глаз тускнеет. Костяная маска исчезла, сменившись лицом, острым и угловатым, почти красивым в своей нечеловеческой симметрии. Его белые волосы спадают свободными волнами вокруг лица, обрамляя бледную, потустороннюю кожу.

Но глаза… Эти глаза выдают его. Они те же самые, горящие голодом.

— Скажи мне, Льдинка, — мурлычет он, уголок его рта изгибается вверх, обнажая дьявольски белую улыбку. — Если я не монстр, то кто я?

Я делаю шаг назад, дрожа, мой разум лихорадочно пытается осмыслить то, что я вижу. Он человек. Должен быть. Маска, скелетоподобная форма — всё это было иллюзией, больной, извращённой игрой. Это просто человек. Человек с опасным блеском в глазах и талантом терроризировать своих жертв.

— Ты… — Мой голос срывается, когда я пытаюсь подобрать слова. Руки дрожат по бокам, и я сжимаю их в кулаки, чтобы успокоиться. — Ты псих. Вот и всё. Просто извращённая… грёбаная… игра.

Он наклоняет голову, усмешка становится шире, более хищной.

— Игра? О, Льдинка, ты ранишь меня. — Он делает ещё шаг, кочерга всё ещё в его руке, наконечник волочится по полу с лёгким скрежетом. — Ты думаешь, это игра для меня? Что твой страх, твоя дрожь, твоё… восхитительное смятение — хоть что-то ненастоящее?

— Ты не⁠…

— Не что? — перебивает он, его тон резкий. Воздух в комнате, кажется, густеет, давит на грудь, мешая дышать. Он останавливается в дюйме от меня, нависая, свет камина отбрасывает длинные, рваные тени на его лицо. — Не тот, кто был в твоих снах? Не тот, кто касался тебя так, как никто другой? Не тот, о ком ты умоляла, даже когда говорила себе, что это неправильно?

Мой желудок скручивает, его слова бьют меня, словно удар.

— Это было не по-настоящему, — шепчу я, но голос срывается. — Это было не по-настоящему.

Он усмехается.

— Не по-настоящему? — Он наклоняется так близко, что я чувствую ледяной холод, исходящий от его кожи. Человеческой кожи. Она почти слишком совершенна, чтобы касаться её, и что-то внутри меня хочет прикоснуться к его обнажённой груди. — Скажи мне, Льдинка, когда ты проснулась мокрой и дрожащей, когда чувствовала следы, которые я оставил на твоей коже… Это казалось сном?

Я мотаю головой, слёзы жгут глаза.

— Прекрати, — умоляю я сломленным голосом. — Пожалуйста, просто прекрати.

Он наклоняет голову, его выражение смягчается до почти нежности.

— Зачем мне останавливаться, — мурлычет он, касаясь кончиком кочерги пряди моих волос, — когда ты так близка к тому, чтобы сломаться?

Холодная сталь скользит по моей щеке, и я вздрагиваю, дыхание перехватывает, когда он ведёт её по линии моей челюсти, по изгибу шеи.

— Я чувствую это на тебе. Тот голод. Ту потребность. Ты борешься с этим, но это здесь, да? Прямо под поверхностью, царапает тебя изнутри, умоляет позволить ему войти.

— Я ненавижу тебя, — выдавливаю я, слова дрожат на губах. Но даже когда я произношу их, моё тело предаёт меня, едва заметно склоняясь к его прикосновению.

— Ненавидишь меня? — Он улыбается, и это ужасная, прекрасная вещь. — О, Льдинка, ненависть — это всего лишь ещё один оттенок желания. А ты… — Он делает паузу, его глаза скользят по мне. — Ты умираешь от голода.

Кочерга опускается ниже, касаясь моей ключицы, затем легко давит на отметину, которую он оставил. Резкая, ледяная боль пронзает меня, и я задыхаюсь, колени подкашиваются. Он ловит меня без усилий, его рука обвивается вокруг моей талии, удерживая в вертикальном положении.

— Вот так, — выдыхает он, его губы касаются моего уха. — Эта сладкая капитуляция. Ты чувствуешь это, да? Неизбежность всего этого. Ты не сможешь вечно