Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Тишина стала плотной, как мёд, — густой, тяжёлой, липкой, — и в этой тишине было слышно всё: как потрескивают дрова в печи, как капает вода в сенях, как где-то за окном кричит одинокая птица. Гвен у стены чуть шевельнулась — я знала этот её жест, она готова была шагнуть, и в этом шаге было бы всё: и топор, и кулаки, и зелёная кожа, — и я мысленно попросила её подождать. Ирма, сидевшая в углу с чашкой в руках — так и не выпитой, — смотрела на меня, не мигая, и в её светлых глазах было столько напряжения, что, казалось, воздух вокруг неё звенит. Марта стояла в дверях — прямая, неподвижная, с полотенцем, перекинутым через руку, — и лицо у неё было такое, что я впервые подумала: если барон скажет ещё одно слово, она запустит в него чугунком. И не промахнётся.

Барон молчал. Он смотрел на меня — долго, внимательно, без улыбки, — и я видела, как в его глазах что-то перестраивается, как меняется оценка: не «женщина», не «случайная», не «никто», а что-то другое, что-то, с чем придётся считаться. Потом он рассмеялся — коротко, сухо, без веселья, — и смех этот был как кашель.

— А вы, я смотрю, с характером, — сказал он. — Это хорошо. Это мне нравится. С характером — значит, не дура. Значит, можно разговаривать. — Он встал — тяжело, уверенно, — и стул под ним отъехал с скрипом. — Что ж, я не тороплю. Приехал познакомиться — познакомился. Девочки, — он обернулся к дочерям, — собирайтесь. Нам пора.

Баронесса поднялась первой — плавно, без единого лишнего движения, — и на её лице не было ни разочарования, ни досады, только привычная, застывшая вежливость. За ней Лисса, бросившая на меня ещё один любопытный взгляд — быстрый, весёлый, как будто мы играли в игру и она ждала продолжения. Сальма встала последней. Она шла к двери медленно, глядя в пол, и когда поравнялась со мной — так близко, что я почувствовала запах её платья, пыльный, затхлый, чужой, — на мгновение остановилась. Так, что никто, кроме меня, не заметил. И посмотрела мне в глаза — прямо, впервые за весь вечер. И я прочитала в её взгляде то, что она не могла сказать вслух, то, что жгло её изнутри: «Не сдавайтесь. Пожалуйста». Потом она опустила глаза — снова, как всегда, как учили, — и вышла.

Барон уже спускался с крыльца — тяжело, неспешно, как спускаются люди, которым некуда торопиться, — и ступени под ним даже не скрипнули. У кареты он обернулся, посмотрел на сад — на деревья, на тёмную, живую землю под ними, на красные тряпицы, которыми Ирма пометила больные места, — и сказал, ни к кому не обращаясь, в воздух, в серое небо:

— Красиво цветут. Весной, поди, вовсе загляденье будет. Ну, до весны-то доживём. Увидим.

Слово «доживём» он произнёс с той особой, мягкой интонацией, от которой у меня по спине прошёл холод: не угроза, не предупреждение — просто констатация, просто напоминание о том, что зима близко, что дороги заметёт, что помощь не придёт, что до весны можно и не дожить. Он сел в карету, лакей закрыл дверцу, кучер тронул вожжи, и карета покатила по разбитой дороге — сначала медленно, потом быстрее, — и лакированные бока её блестели в сером свете, пока не скрылись за поворотом. Телега с прислугой поползла следом, громыхая по колеям.

Мы стояли на крыльце вчетвером — я, Марта, Гвен и Ирма, — и смотрели ей вслед, пока она не исчезла. Потом Марта сказала сухо, не поворачивая головы, глядя в ту же точку, где только что была карета:

— Поганый человек.

— Да, — согласилась я.

— Не отстанет, — сказала Гвен. Она всё ещё стояла, скрестив руки, и клыки её были видны — теперь она их не прятала.

— Не отстанет, — снова согласилась я.

— Значит, будем готовиться, — сказала Ирма тихо, и в её голосе не было ни страха, ни паники — только та спокойная, холодная ясность, которая приходит к людям, привыкшим жить в опасных местах.

И мы пошли в дом. Чай остыл, мёд остался нетронутым — горшочек так и стоял на середине стола, — а яблоки сгрызла Лисса, и на столе остались огрызки, аккуратные, маленькие, как следы чьих-то мелких зубов. Вечером, когда все разошлись — Марта к своим банкам, Гвен к дровам, Ирма к травам, Бертран в конюшню, — я сидела у окна и смотрела на сад, на голые ветви в синих сумерках, на тёмные стволы, которые мы лечили, на землю, которую мы кормили. И впервые за всё время в этом мире я чувствовала не страх, не усталость, не растерянность, а что-то другое. Что-то жёсткое, собранное, злое и очень живое. Как будто во мне, где-то под рёбрами, встал на дыбы тот же зверь, что живёт в Бертране, — тот, что не отступает, не сдаётся, не уходит в тень.

«Не сдавайтесь».

Я и не собиралась.