Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия
– Ныч, – сказала Анастасия, изучив список. – Она твоя мать. Ты кормил её хоть раз?
Глаза мужа жёлтые и честные смотрели прямо на жену.
– Ни разу. Но я тысячу лет мечтал посмотреть, как она попробует мои расстегаи и не сможет сказать ничего плохого. Это, если хочешь знать, самая смелая из моих фантазий.
– А самая несмелая?
– Что она скажет «вкусно», – совсем тихо ответил Ныч и ушёл месить тесто с удвоенной силой.
Анастасия проводила его взглядом и сделала в списке «Вопросы» пометку, не относящуюся ни к архивам, ни к триполярке. «Никто из троих не знает, как разговаривать с матерью. Но все трое хотят». С этим предстояло что-то делать, но что, не знал пока даже справочник Запечкина.
* * *
Дома в тот вечер Горан сам вернулся к разговору, которого Анастасия ждала и оттягивала одновременно.
– Ты спрашивала, откуда триполярка, – сказал муж, ставя на стол чайник и две чашки с обстоятельностью человека, готовящего плацдарм. – Я собрал всё, что знаю. Садись, Настя. Это будет короткий рассказ, и мне заранее неловко за то, что он такой короткий.
Знал муж следующее, что в роду Горынских трёхглавость встречалась довольно часто, и что семейные предания упоминали прадеда «о трёх головах и дурном норове» и какую-то совсем былинную пра-прабабку. Так же было известно, что проявляется триполярка не у всех и не сразу, сам Горан до семи лет был обыкновенным, насколько это слово применимо к змеиному княжичу, а на восьмом году «раздвоился, а после уже и разтроился», о чём помнил смутно. Жар, темнота и голос матери сквозь лихорадку, вот и все воспоминания. Ещё матушка возила его тогда куда-то далеко, к кому-то, кого он не запомнил, а по возвращении впервые произнесла фразу про причудливую древнюю кровь, с тех пор ничего другого она не говорила и не объясняла. Да, и он к своему стыду, не особо расспрашивал.
– Я однажды, лет в двадцать, спросил в лоб у неё, мол почему нас трое, кто был тот, к кому ты меня возила, что со мной было? Матушка посмотрела на меня и сказала… – Горан отставил чашку. – Сказала, что «Когда-нибудь тебе придётся узнать. Я хочу, чтобы это случилось как можно позже, и это единственное материнское желание, которое я себе позволяю». И вышла из комнаты. Вот я больше я не спрашивал. Понимаешь, какое дело, у матушки много способов уходить от ответов, ну там шутки, ступа, гром и молнии. А тут не было ни одного из них. Она ответила тихо, даже немного отстранённо. Понимаешь, тихая матушка – это… – Горан моргнул, глаза вспыхнули зелёным, и Змей принялся подыскивать сравнение, – это как море ровное-ровное. Значит, глубина под тобой такая, что до дна не докричаться.
– Змей. А архивы? Род древний, знатный. Должны быть записи, летописи, родовые книги, метрики, наконец. Триполярка – это же не насморк, её не скроешь. Если она была у прадеда, где-то она описана.
– Должны быть, – вернув себе карие глаза, согласился Горан. – Родовой архив Горынских хранится в Нави, в Родословной Палате. Доступ у членов рода есть. Я там не был ни разу. – муд криво усмехнулся. – Находил причины. То дела, то спячка, то «в другой раз». Знаешь, как называется, когда двадцать лет не читаешь документ, который имеешь право прочитать?
– Страх, – сказала Анастасия.
– Я хотел сказать «занятость», но твой вариант честнее. – Он накрыл её руку своей. – Кодекс завтра свободен?
– Кодекс, – Анастасия улыбнулась, – ради доступа в Родословную Палату отменит собственные похороны. Я оформлю запрос от рода, а ты подпишешь всеми тремя… подписями, и чтоб все трое были согласны. Проблем не будет?
– Все трое, – кивнул Горан, и глаза его на секунду прошли всю палитру: карий, жёлтый, зелёный. – Единогласно. Впервые лет за десять, я тебе скажу.
* * *
Пятница в агентстве «Последний шанс» началась с торжественного вручения бумаг. Забава положила перед Кодексом лист, исписанный её круглым широким почерком.
– Это что? – осторожно уточнил ворон.
– Претензия! – объявила Забава. – Официальная. Читай вслух.
– «Я, Забава Гордеевна Веретенникова, предъявляю претензию секретарю агентства “Последний шанс”, – послушно начал Кодекс, и брови его поднимались с каждой строчкой, – в том, что обещанный ещё прошлой осенью совместный выходной с посещением таинственной пасеки не состоялся по причине: а)много работы в архиве, б) ещё больше работы в архиве, в) плохая погода, г) дело о трёх желаниях, д) дела об оборотнёныше, е и сразу Ё) подготовка к визиту, о котором все боятся говорить вслух. Требую с секретаря назначить дату. Срок ответа – сутки с момента получения данной претензии. При неисполнении оставляю за собой право дуться». Подпись, число. – Кодекс поднял на ведьмочку глаза. – Здесь печать. Откуда у тебя печать?
– Вырезала из картошки! Ты сам говорил, что документ без печати – это просто чьё-тособачечье мнение!
Кодекс посмотрел на печать. Оттиск изображал нечто среднее между пчелой и восклицательным знаком. По лицу юноши была заметно, как идёт сложная борьба между уважением к процедуре и чем-то куда более тёплым и душевным, процедурой не предусмотренным.
– Претензия принята, – сказал он самым официальным тоном, который приберегал для торжественных случаев, и достал перо. – Ответ: дата назначается на первые выходные после… – перо запнулось, – …после визита. Обязуюсь: пасеку показать, мёд предоставить, наставника представить. Он, к слову, о тебе спрашивал.
– Спрашивал?! Откуда он про меня знает?!
– Я писал ему письма, – с достоинством ответил ворон. – Я знаешь ли веду разные переписки. А в переписках случаются… упоминания.
– Часто?
– Кар-респонденция – личная тайна, – отрезал Кодекс, обернулся вороном и улетев на стеллаж, уткнулся там в картотеку.
– Значит тайна, – насупилась Забава и отправилась к кофеварке – Переписки у него там частые, ясно.
Анастасия, стараясь не переживать за судьбу новенькой «Живицы-3» и слышавшая разговор своих подчинённых из кабинета, улыбнулась и внесла в календарь агентства строку, которой там ещё не бывало: «Выходной. Настоящий. Не отменять».
Календарь, правда, имел на этот счёт собственное мнение, но о нём пока не знал никто, включая сам календарь.
* * *
За два дня до слушания случилось полнолуние, и его решено было