Хозяйка гиблого поместья драконов - Лилия Тимолаева

— Хенна.

Старая ключница склонила голову.

Не поклонилась. Просто признала, что услышала.

— Господин.

Лада медленно повернулась к ней.

— Господин?

Хенна не посмотрела на Ладу.

— Лорд Севар Эйрен. Последний хозяин этого дома.

В холле стало тесно от тишины.

Лада снова посмотрела на мужчину у лестницы.

Лорд Эйрен.

Имя из шёпота Ниссы. Имя, после которого дом никого не слушал. Имя человека, который, по словам всех, то ли исчез, то ли умер, то ли стал частью проклятия Эйрен-Гарда. И вот он стоял перед ней — живой, измученный, опасный, с золотыми глазами и голосом, способным заставить взрослых людей замирать.

Последний хозяин.

Только дом уже признал другую хозяйку.

— Последний? — переспросила Лада. — Удобное слово. Оно может означать и прежний, и единственный.

Золотой взгляд снова вернулся к ней.

— Осторожнее.

— С удовольствием. Как только пойму, с кем разговариваю: с человеком, призраком, хозяином дома или его главным недоразумением.

Брам тихо кашлянул, будто подавился воздухом. Нисса замерла совсем. Хенна наконец взглянула на Ладу — быстро, остро, почти с испугом.

Севар Эйрен не двинулся. Только пальцы на перилах сомкнулись сильнее. На мгновение Ладе показалось, что дерево под его ладонью потемнело, словно от жара.

— Вы смелая или глупая?

— Сегодня я уже слышала несколько вариантов. Новая, чужая, ошибка, наказание. Добавим ваши два к списку и разберёмся утром.

В его глазах вспыхнуло что-то похожее на гнев. Дом откликнулся тихим гулом в стенах.

Лада ощутила этот гул кожей. И всё же не опустила взгляд.

— А сейчас, лорд Эйрен, если вы действительно живой человек и действительно имеете отношение к этому дому, у нас есть более срочные вопросы. В стене у конюшни пролом, за ним следы ночного ходока или кого-то похожего. Кухонная дверь была без нижней задвижки. Часть слуг ушла, унося вещи. Ровен Штайн сбежал после того, как увидел тень в окне второго этажа. Дом предупредил о чужой крови у ворот и старом долге. А в кухне ребёнок прятался под столом, потому что привык бояться взрослых. Так что, если хотите спорить о праве собственности, становитесь в очередь. До вас у меня уже целый дом проблем.

Она сказала это ровно, но к концу голос всё же стал жёстче.

Не от желания победить. От усталости. От холода. От того, что за несколько часов её вырвали из прежней жизни, бросили в чужое тело, привезли в проклятое поместье, заперли внутри, познакомили с живым домом, тенями, тайными детьми и теперь ещё поставили перед мужчиной, который считал себя хозяином.

Хватит.

Севар Эйрен молчал.

Он смотрел на неё долго, слишком долго. В его взгляде не было ни восхищения, ни внезапной мягкости. Хорошо. Лада и не хотела, чтобы первый встреченный золотоглазый мужчина вдруг проникся к ней симпатией за три дерзкие фразы. В его взгляде было другое: тяжёлое недоверие человека, которого много раз предавали, и острое, почти звериное внимание.

— Дом не признаёт чужих, — наконец сказал он.

— Тогда, видимо, я не чужая.

— Вы Вейрхольд.

— Это имя тела, в котором я очнулась.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Хенна резко подняла голову. Брам нахмурился. Нисса медленно выглянула из-за его рукава. Севар не изменился в лице, но воздух вокруг него будто потемнел.

Лада поняла, что сказала слишком много.

Но отступать было поздно.

— Объяснять это я сейчас не буду, — добавила она. — Потому что сама не всё понимаю. И потому что ночь не лучшее время для больших признаний. Хотите считать меня Миранной Вейрхольд — считайте. Хотите считать самозванкой — пожалуйста. Но дом впустил меня, признал, зажёг очаг и принял первый приказ. Это факт. С фактами спорить можно, но пользы мало.

Севар медленно выпрямился.

Это движение стоило ему усилия. Лада заметила: как напряглись мышцы у рта, как он на секунду сильнее вцепился в перила, как глухо отозвался дом под ногами. Он был не слабым, нет. Но что-то удерживало его, выматывало, словно сама жизнь в этом доме давалась ему через сопротивление.

— Первый приказ, — повторил он.

— Держать стены до утра. Не пускать чужих. Своих не пугать без нужды. Огонь в кухне не гасить.

По холлу прошёл слабый, почти насмешливый скрип.

Лада подняла взгляд к потолку.

— Да, последнее особенно важно.

И тут Севар Эйрен неожиданно усмехнулся.

Усмешка вышла короткой, хриплой, без радости, но настоящей. Она тут же исчезла, однако на мгновение его лицо перестало быть каменной маской и стало лицом человека, который помнил, как звучит смех, хотя давно им не пользовался.

— Дом не любит, когда ему приказывают.

— Я тоже не люблю. Но нам обоим придётся привыкать.

— Вы говорите так, будто останетесь.

— Я уже осталась.

— Вы не понимаете, что это значит.

— Зато все вокруг с удовольствием повторяют мне эту фразу, не объясняя смысла. Начинает раздражать.

Его взгляд стал острее.

— Эйрен-Гард не выпускает тех, кого признаёт.

Слова прозвучали спокойно.

Слишком спокойно.

Лада почувствовала, как у неё внутри всё на миг похолодело сильнее, чем от северного двора. Нисса опустила глаза. Брам тяжело вздохнул. Хенна смотрела в сторону, будто эта правда была старой и всё равно каждый раз резала.

— Совсем? — спросила Лада.

— До закрытия долга.

— Какого?

Севар молчал.

Лада едва не рассмеялась, но сдержалась. Смех сейчас был бы не весёлым.

— Конечно. Ещё один человек, который умеет говорить половину.

— Остальное убивает быстрее.

— Незнание тоже.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но в этот момент за стенами дома раздался протяжный, тонкий звук.

Не из сада.

Откуда-то дальше.

За двором, за стеной, за старой оранжереей, которую Лада ещё не видела.

Сначала это был просто скрип, словно ветер раскачал ржавую раму. Потом к нему примешался другой звук — короткий, испуганный, почти человеческий.

Детский.

Нисса вскрикнула и рванулась вперёд, но Брам успел схватить её за плечи.

— Нет!

— Там Тави! — выдохнула девочка. — Он не успел вернуться!

Хенна резко повернулась к ней.

— Ты сказала, они ушли из сада до заката.

— Они должны были! Я думала, успели!

Севар Эйрен сделал шаг вниз.

Дом глухо застонал под его ногой. Лада увидела, как на мгновение лицо мужчины исказилось, будто ему в грудь вонзили невидимый крюк. Он удержался, но Хенна тут же оказалась ближе.

— Вам нельзя.

— Отойди.

—