Ольга Миклашевская - Тайна острова Драконов

– Из медузы тебе котлет! – огрызнулась я, продолжая молотить кулаками в дверь.

Я молилась про себя, чтобы это был Шел, а не устроивший мне засаду начальник королевской стражи. И тут я не выдержала и как заорала:

– Шел, чтоб печень твою каракатицы сожрали! Ты откроешь мне или нет?!!

Испугался даже жмущийся за моей спиной принц: я слышала, как он негромко ахнул.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился заспанный Шеллак.

– Ты что, – ужаснулась я, – дрых?!

Некромант ничего не сказал – только приоткрыл дверь пошире и впустил меня в дом. Позади послышалась какая-то возня: я обернулась, чтобы посмотреть, что происходит, и увидела стоявшего в дверном проходе Шеллака, не желающего пускать моего нового знакомого.

– Эй, пусти его! – зашипела я на мужчину, но тот и бровью не повел.

– И кого ты к нам приволокла, Шрам? – Шеллак даже не посмотрел в мою сторону.

– Это мой принц, – попыталась объяснить я. А какие еще аргументы могут быть, когда ты ни свет ни заря тащишь домой полуголого обалдевшего мужика?

– Ах, твой принц. Ну тогда это все объясняет. А где припаркован его белый конь, не подскажешь? В нашем курятнике?

– Нет, Шел, ты меня неправильно понял! Это принц. Пер Четвертый, понимаешь?

Некромант чуть воздухом не подавился:

– Шрам, ты что, белены объелась?! С какой стати ты его притащила? Он же тебя с потрохами сдаст!

А принц стоял на пороге дома, с интересом наблюдал за нашей семейной беседой и уже не надеялся, что его когда-нибудь впустят.

– Он считает, что это я его убила.

– И? – Шел явно не понимал, к чему я клоню.

– Я его не убивала. Начальник стражи сказал, что убийство произошло прошлым утром, а пернатый с кладбища сказал, что тело закопали три дня назад! – выпалила я на одном дыхании.

По сочувственному взгляду Шеллака я поняла, что он думает: девочка, да у тебя не все дома. Мужчина обреченно вздохнул и с неохотой пропустил принца в дом.

Я незаметно дала принцу «пять» и проводила в кухню.

– Тут у нас вчерашняя похлебка, – показала я, а затем, приоткрыв крышку котелка, понюхала и поморщилась. – Нет, вру, не вчерашняя. Тогда ладно. В бочонке под раковиной вино, хлеб на верхней полке.

Радости моей некромант явно не разделял. Он неслышно подошел ко мне сзади, мягко обхватил за запястье и шепнул на ухо:

– Ты не хочешь поговорить, Шрам?

– Сейчас вернусь, – пообещала я принцу и оставила его на кухне поедать наши отнюдь не королевские запасы.

В спальне не горела лампадка; а раз Шеллак не успел ее зажечь, то сон у него действительно был очень крепкий. Обычно некромант таких неосторожностей себе не позволяет.

– Как тебе удалось выбраться из тюрьмы? – спросил он, прищурившись.

– С помощью твоего стилета, – ухмыльнулась я. Потянулась за ножом, вынула его из тайника в голенище сапога и протянула мужчине: – Вот, возьми.

– Оставь себе. Он твой.

Шел слов на ветер не бросает, так что я воспользовалась его хорошим настроением и сунула оружие обратно. Чем морской дьявол не шутит?!

– И что ты планируешь делать с ним? – Некромант кивнул головой в сторону кухни, откуда доносилось довольное чавканье. Да, мертвецы голода не чувствуют, но, если уж видят еду, отказать себе в удовольствии не могут.

– Мне необходимо выяснить, кто его настоящий убийца.

– А затем?

– Сдать преступника в полицию, и пусть там разбираются, что с ним делать. А я буду официально невиновна, – выдала я Шелу свой гениальный план.

– Звучит заманчиво, – фыркнул мужчина, – только вот, Шрам, не скажешь ли, что у тебя делает вот это?

Он схватил меня за правую руку и резко дернул ее вверх. Хрустнули кости. На глазах выступили слезы боли.

Но меня волновало другое: я смотрела на руку, на нацепленный в королевской тюрьме браслет с рунами, значения которых я все никак не могла понять. Сжавшееся сердце тонкой корочкой льда покрыл леденящий кровь ужас.

– Не скажешь мне, откуда у тебя эта дрянь, Шрам?

Я росла нелюдимым ребенком. С горожанами не разговаривала, на вопросы случайно забредших к нам путников не отвечала, росших по соседству детей сторонилась. Причина была одна: я чувствовала, что мир, в который поместили меня наставник и Шел, слишком отличался от того мира, в котором жили остальные люди. Мы были словно завернуты в кокон бабочки, тогда как ремесленники, купцы и придворные – простыми уродливыми гусеницами.

Играть меня никто не звал, на праздники тоже, и постепенно я стала кем-то вроде черной овцы в стаде. На меня показывали пальцем, а имени моего вслух никогда не произносили – боялись, что нашлю на их семьи проклятия. Не скажу, что к Шелу и наставнику отношение было другое, так что тут жаловаться не приходилось.

Может, именно поэтому я стала той, кем стала. Безжалостной, хладнокровной, равнодушной, и в этом походила на своего отца, потому что считала, что весь мир – это я. И кто бы ни стоял на моем пути, добивалась поставленной цели любыми средствами. Это было главным правилом Шрам.

Если судить по истории островов, все канувшие в Лету злодеи имели далеко не радужное детство. Все они были изгоями общества, предоставленными самим себе. Никто не заботился о них, не дарил им ласку и теплоту – зато они видели много жестокости и несправедливости и поняли, что из двух зол надо выбирать самое выгодное.

Известной злодейкой я навряд ли стану, но вот мелкой пакостницей – очень даже вероятно.

Сидя на столе и поджав колени к подбородку, я рассматривала крепкую широкую спину принца Пера и думала о том, что такие мужчины, как он, никогда не смотрят на таких женщин, как я. Женщин, которые имеют свое мнение.

Вполне вероятно, по этой же причине принц меня женщиной и не воспринимал, что, признаться, раздражало.

– Значит, вы, некроманты, тут живете? – прочавкал он ртом, полным пищи.

У меня от зависти аж желудок скрутило.

– Живем. – Я сухо кивнула, но мертвец даже не повернулся.

– И о чем ты с ним разговаривала? – не отставал принц.

– О хозяйстве.

– Да ну, Шрам, брось свои шуточки. Ты вернулась сама не своя. – Пер сделал несколько глотков вина, что мы держали в запасниках на черный день, и продолжил: – Досталось от муженька?

– Прекрати, – буркнула я. – Тебя это не касается. А будешь возникать – отправишься обратно в могилу.

Последняя угроза, по-видимому, возымела действие, и принц с расспросами больше не приставал. Вместо этого он вплотную занялся трапезой, а вот у меня уже пропал всякий аппетит. В горле стояло омерзительное чувство тошноты, которое, при взгляде на уминающего за обе щеки хлеб принца, только усиливалось.