Костёр для истинной - Амалия Лонг

Я хотела сказать что-то. Я открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то внутри, колючим комом, и я не могла проглотить их.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг давался мне с трудом, я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за поворотом. Я остановилась, когда он перестал видеть меня, прислонилась к холодной стене и поднесла руки к лицу.

Пепел горел.

Впервые он не просто лежал на коже, не просто осыпался с пальцев. Он горел. Я чувствовала жар, он обжигал ладони, оставлял на коже красные следы. Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, горячее, как лава.

Он сказал: «Я знаю этот запах». Он сказал: «Ты не можешь спрятать его».

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

* * *

Эван

Я стоял у окна и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал её запах — он всё ещё витал в коридоре, оседал на камнях, проникал в лёгкие. Пепло. Горечь. Жар.

Я провёл рукой по стене, туда, где она касалась плечом. Камень был холодным.

Она сказала: «Я не просила тебя воевать за меня». Я ответил: «Я воюю за себя».

Я не знал, правда ли это. Я не знал, зачем я воюю. За замок? За людей? За неё? За то, чтобы снова увидеть её глаза?

Я не знал ничего.

Я знал только, что когда она смотрела на меня, я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то, что я похоронил сто лет назад. Что-то, что я думал, умерло вместе с ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Война через два дня. Я не знал, вернусь ли.

Но я знал, что хочу вернуться. Потому что она здесь. И я должен был узнать, кто она.

Я смотрел на свои руки. На них остался пепел — тот самый пепел, который она оставила на подоконнике. Я не стряхнул его. Я сжал его в кулаке, как сжимают что-то, что хотят удержать.

Солнце только начинало подниматься над стенами, когда я вышла во двор. Небо было бледным, почти белым — ни тепла, ни света, только холодная, размытая полоса на горизонте. Вчерашний день остался где-то позади, но он въелся в кожу, в волосы, в каждую складку платья, и я чувствовала его запах — дым, железо, страх.

Вокруг уже кипела работа. Солдаты проверяли оружие, кто-то тащил мешки с песком, кто-то укреплял ворота. В углу двора кузнец бил по наковальне — глухо, размеренно, и каждый удар отдавался в груди, как второй пульс.

Я стояла у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела на ворота. Он уехал ночью. Сказали, на разведку. Я не знала, зачем он это сделал — сам, с отрядом, в темноте, когда враг уже у порога. Но я знала, что не могла уснуть, пока его не было.

Я не хотела думать о нём. Я пыталась не думать. Но мысли лезли в голову, как дым, как тот самый запах, который не выветривался из моей кожи.

— Эйна, — голос Мары заставил меня вздрогнуть. Я не слышала, как она подошла. — Ты чего здесь?

Я не ответила. Я смотрела на ворота.

Она проследила за моим взглядом, и в тишине повисло понимание. Она не стала спрашивать. Она просто встала рядом и тоже уставилась на ворота.

— Он вернётся, — сказала Мара. — Он всегда возвращается.

Я не ответила. Я чувствовала, как холодный камень давит на спину, и мои пальцы сжимаются в кулак.

* * *

Время тянулось медленно. Я не могла найти себе места. Я ходила по замку, заглядывала в кухню, в конюшню, в пустые залы. Всюду была суета, и всюду — запах страха. Я чувствовала его на языке, он оседал в горле, мешал дышать. Люди сновали мимо, не замечая меня, и я была благодарна им за это. Я не хотела, чтобы они видели меня. Я не хотела, чтобы они видели, что я жду.

К полудню я вышла во внутренний двор. Солнце поднялось выше, но теплее не стало. Ветер дул с полей — сухой, колючий, он приносил запах пыли и гари. Я смотрела на ворота, и внутри меня что-то пульсировало — не боль, не страх, а что-то другое, чему я не могла дать имя.

Они вернулись только к вечеру. Я услышала их раньше, чем увидела — топот копыт, крики, скрип ворот. Я вышла из тени и увидела, как он въезжает во двор. Он был весь в пыли, с мечом на поясе, и я видела, как он устал — плечи сгорблены, лицо покрыто серым налётом. Он слез с коня, отдал поводья конюху и пошёл к замку, не оглядываясь.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается. Он не оглянулся. Он не увидел меня.

Я не знала, зачем я здесь. Я не знала, что чувствую. Но я знала, что не могу просто стоять и смотреть, как он уходит.

Я пошла за ним.

* * *

В коридоре было пусто и тихо. Свет догорающих свечей падал на каменные стены, оставляя длинные, дрожащие тени. Я шла быстро, но бесшумно, как тень. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я это делаю. Но я шла.

Я догнала его у дверей его покоев. Он обернулся, когда услышал шаги, и я увидела, как его лицо изменилось — сначала удивление, потом что-то другое, что я не могла прочитать. Он не ждал меня. Я видела это по его глазам.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и голос его был хриплым от усталости.

— Я не знаю, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Я видела в его глазах боль. Боль, которую он носил в себе сто лет. Боль, которую я носила в себе.

— Завтра война, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты должна уйти.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я не могла сказать, почему. Я не могла сказать, что я хочу, чтобы он остался жив. Что я хочу, чтобы он вернулся. Что я хочу, чтобы он жил.

— Я не хочу,