Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Да только доктора было не пробить, он стоял на своем:

— Но он напоминает вам о Бастьене. Разве это не больно?

— Я не хочу забывать. Он — мое прошлое, часть меня.

— И я не хочу.

Элоди не поняла. Доктор наконец встал, добрался до ведра, начал отмерять молоко все той же склянкой, сосредоточенно отыскивая мерную метку на стеклянном боку. Элоди достала из миски на столе расколотый орешек, покрутила в пальцах.

— Но почему вы не хотите забывать… чуму⁈.

Бастьен, их… узы — это все же светлое воспоминание, но докторское прошлое ужасно. Горы трупов.

Он взболтал сначала свой состав, кряхтя, подвесил котел на крючок, повернул крюк к огню. И, отряхнув ладони одна о другую, сел напротив, орешек в рот, нажал зубами. Подумал.

— Не чуму. Людей. Семью. Друзей. Выборы. Решения. Они тоже часть меня, Элоди. Думаю, наше прошлое — это наше богатство. В какой-то мере.

Она смотрела на него и не могла понять. Как можно носить в себе так много смертей и еще… хотеть жить?..

А ему попался орешек крепкий, он вытащил изо рта, положил на стол и расколол ножом.

Уютный аромат подогретого молока пополз в ноздри, желудок заурчал. Элоди показалось, что надо что-то сказать.

— Знаете, в Тулузе ведь у меня были ухажеры… — она засмеялась, вспоминая, — много ухажеров! Я была молода, красива, довольно богата…

— Вы и сейчас молоды и красивы.

— Но вот душа ведьмы — сомнительное приданое, — Элоди весело откусила от орешка, который крутила в пальцах, и остатки раскрошились на стол. — Но я не об этом… Так вот, Бастьен знал все о каждом из моих неудавшихся романов в подробностях. Писать ему — это же было как вести дневник. Но получать ответ… Ну, и когда мне говорили гадости и бросали — а так случалось с каждым из них — так горячо стоял на моей стороне… Смешно, да? Принимать ухаживания одних, а потом понять, что все еще любишь другого, того первого…

Задумчиво собрала крошки ореха в кучку.

— А расскажите про ваших — как вы говорите в Англии? — «возлюбленных», Эдмунд? Только не скромничайте, будто их не было — слишком уж вы завидный жених.

Доктор расхохотался.

— Ох, Элоди, будет вам! Завидный — скажете тоже. Придворный лекарь — это не так уж и завидно, у всей знати на побегушках и шут в придачу. Моя жизнь была с юных лет посвящена науке, и в юности и детстве я и вовсе был беден…

Только Элоди Моро скорчила такую рожу, что ни соврать, ни уйти от темы не вышло. Доктор Хейл уткнулся в ее лукавый взгляд своим пойманным врасплох, крякнул, занялся откатыванием рукавов обратно и сдался:

— Нет, конечно, были девушки, которых я считал красивыми — не без этого. При дворе и вовсе хватало красавиц. Но если бы я встретил такую, с который была бы… как вы это назвали — «настоящие узы» — то я бы тоже был готов писать письма, даже если ничего не предложат взамен. Лишь бы удержать это чувство… сопричастности. Именно ее, пожалуй, мне в каждой симпатии и не хватало.

Элоди сузила глаза:

— Ох, вы и подхалим, доктор.

— Да какой подхалим⁈. — он даже поднял руки. А молоко, кажется, в котле начало булькать. — Я честно!

Элоди встала, обошла стол и его хозяина, нашла деревянную ложку, подвинула овсянку с крюка, открыла подолом крышку и едва снова не захлебнулась слюной.

Вот уж точно — завидный жених. Варит овсянку на молоке. В Окситании даже самые бедняки едят лучше, конечно, но это все слишком давно и неправда. Оливковое масло и вино, и лепешки из изюма, а еще касуле на праздники…

Как же она давно не вспоминала обо всем этом.

— Вы ведь тоже думаете, как и все, что он просто меня использовал — признайтесь. Что такой дружбы не бывает, когда важнее всего… «сопричастность». Это глупости для взрослого человека. Зря я рассказала вам, потешаетесь теперь.

Разбухшие хлопья прилипли к стенкам: пришлось с усилием сдирать нагар ложкой. Готовить завидный жених не умеет. Да и какая ей разница, завидный или нет. Все сотрется, разочарования и боль. Просто жаль было так глупо открыться, будто снова семнадцать лет. Она слишком долго молчала, думала, и говорить нечего уже.

Только люди — они не камни. Они не умеют просто слушать. Они делают выводы.

— Решать вам, Элоди, зря или нет. Но я говорил серьезно.

— Вы ведь обещали еще бекон? Каша едва не сгорела, доктор. Вы слишком низко котелок повесили, а молоко у Ромашки густое — пригорает.

Она закрылась, и он понял. Встал, забрал ложку. Помешал вслед, попробовал.

— Еще не готова. Не придумывайте пустых обид, Элоди. Вы не представляете, — он приподнял крюк, отправил кашу обратно в огонь, выровнялся: — как часто Маргарет зудела насчет глупостей в моей голове. И пророчила жену, как рецепт на их изгнание, только не добилась успеха.

Он закусил губу. А потом щелкнул пальцами.

— Верно! Бекон. Погодите, он в подполе, — доктор Хейл весело продемонстрировал дверцу с петлей в полу. — Дома сасанахов — просто клад, Элоди. Подпол с ледником! Берите на заметку.

Засмеялся с искусно подделанной искренностью и полез вниз. Элоди подошла ко входу, присела и успела поймать его за рукав:

— Забияка Маргарет — какой она была? Расскажете?

Потому что те, кто жив в нас, и вправду не должны умирать. Доктор казался ошеломленным.

* * *

Люди — это цветы. Будь нежным.

кредо корейских судмедэкспертов в дораме «Парочка следователей».

— А вообще, Элоди, — принялся он собирать со стола, — я знаю сотни людей, что отправили бы нас на костер за такую ересь: упоминать смерть и тут же смеяться.

Эдмунд и догадываться не мог, что можно вот так сидеть с незнакомой женщиной и разговаривать о всяких свершениях детства. О портовой грязи и ругательствах грузчиков на всех языках Европы, которые он, мальчишка, сын перчаточника, подхватывал на ура. О том, как визжала рыжая Маргарет, когда он подложил ей в постель ту самую лягушку, что определила его выбор профессии. Как выпорол отец, когда услышал о первом и втором. И как похвалил за третье: доктор — это перспективно… И все, что вспоминалось кошмаром, сейчас превратилось