Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Это должно быть ловушкой — жестокой игрой. Но сколько ни всматриваюсь в его лицо, не нахожу и следа обмана. Лишь мрачное предвкушение.

— Зачем? Почему ты позволяешь мне это?

— Мне скучно. А ты занимательна. Так что поздравляю, сегодня ночью ты станешь моим развлечением. Даю тебе настоящий шанс заслужить свою смерть — без трюков. Без ловушек. Только ты, я и этот нож, — его губы касаются моего уха, пока он шепчет: — Куда бы ни пожелала вонзить его, Девалиант. Я всецело твой.

— Куда угодно?

— Именно это я и сказал. Так что либо дерись, либо умирай. Выбор за тобой.

Моя рука дрожит, пока изучаю клинок. Во мне вздымается вихрь чувств — целая жизнь подавленной ярости рвется на волю.

— Что, если мне надоело быть игрушкой божества?

Его снисходительный настрой исчезает в один миг.

— О, бедняжка, — глумится он. — Какая же дерьмовая карта тебе выпала, да? Принцесса, вспарывающая себя каждую неделю, как послушная маленькая жертва. Позволяешь всей этой беспомощной злости гноиться внутри.

Перед глазами проносятся воспоминания. Оракулы прижимают меня к алтарю. Камень холодит спину. Нож ложится на грудь, и Главный Оракул отдает резкий приказ — ни сочувствия, ни сожаления.

Лежите смирно, принцесса. Прекратите ерзать.

Пальцы стискивают рукоять кинжала.

— Эта казнь — единственное, что, как тебе кажется, ты можешь контролировать, — глумится Волк, вырывая меня из воспоминания. — Твоя последняя отчаянная попытка сохранить жалкий огрызок достоинства перед самым концом. Потому что это убивает тебя, верно? Осознание, что сколь бы ревностно ты ни платила подношения и сколь храбро ни вела переговоры, станешь всего лишь еще одной тушей, гниющей у моих ног.

Я и не знала, что можно ненавидеть кого-то так сильно. Какой-то самоубийственный порыв требует подначивать его. Проверить, как далеко могу зайти.

— Может, мне вонзить этот клинок тебе в глотку и смотреть, как ты захлебываешься собственной кровью, — произношу, оскалив зубы.

— Плюс за амбиции, но я не просто полубог. Чтобы убить Вечного, требуется больше, чем просто кинжал Турпори, — он издает короткий смешок. — Но открою тебе секрет. Крупица мудрости от бога, повидавшего больше смертей, чем должно: все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, ожидающие конца. Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся. Так что прими то, что я тебе даю. Это больше, чем заслуживает Девалиант.

Воздух густеет. Что-то дикое обжигает мои вены, рыча: Сделай ему больно. Сделай больно так, как делали тебе.

Должно быть, он видит это — темную эмоцию, что нарастает внутри, всю ярость и подавленное насилие, готовое выплеснуться между нами. Его следующие слова сотрясают меня, вкрадчивые и сокровенные.

— Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Прежде чем успеваю одуматься, толкаю его. Он усмехается, когда ударяется о кровать. Волк устраивается на смятых простынях с таким видом, будто он здесь хозяин.

Будто он владеет этим пространством. Владеет мной.

Так близко, что невольно изучаю кольцо расплавленного золота, окаймляющее его радужки, то, как ресницы отбрасывают резкие тени на скулы. Кожа отливает блеском дробленых алмазов.

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за красоту, что взывает к какой-то низменной, примитивной части моего сознания, которая глядит на чудовище и думает «да, пожалуйста», вместо того чтобы бежать.

Встаю между его разведенными бедрами, протягивая руку, пока пальцы не зависают над крылом. Тешусь мыслью, какие звуки он мог бы издать, дерни я так, чтобы эти золотые перья отделились вместе с плотью и кровью.

— Любое место сойдет? Даже…

Его ладонь выстреливает вперед и хватает мое запястье, награждая суровым взглядом.

— Позволь пояснить. Никто не касается крыльев божества. Даже прелестные маленькие жертвы.

— Значит, это вселенский закон? Не человеческое ограничение?

Его хватка крепнет.

— Нерушимый. Для всех без исключения, — затем он отпускает меня и откидывается на локти — древний бог, ожидающий поклонения. — Ну же. Найди достойное применение этому кинжалу.

Заношу нож и прикладываю лезвие к его плечу.

— Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка, — произносит он.

И это? Вот моя погибель. Последняя нить самообладания рвется.

Вспарываю плоть, оставляя неглубокий порез — больше крови, чем боли. Его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, кулаки сжимаются по бокам, но он не двигается. Вид алого, проступающего на сверкающей коже, заставляет что-то яростное и голодное развернуться под ребрами. Вот на что похожа власть? Головокружительное, захватывающее ощущение? Темная, алчная жажда?

— Вот так, — его голова запрокидывается. — Дай мне прочувствовать это. Дай захлебнуться твоей яростью.

Часть меня вопит, просит остановиться. Это неправильно. Безумие. Но эту часть заглушает рев крови в ушах, дикая радость, карабкающаяся по горлу.

С рыком бросаюсь вперед и оседлываю его бедра, проводя такую же линию поперек груди. Он кряхтит от удара. Ладони смыкаются на моих бедрах, удерживая, пока я вырезаю свою муку на нем. Мой беспомощный гнев на каждую несправедливость, когда-либо причиненную во имя жертвы.

Это власть и порочность. Святотатство. Это тело — храм, и я оскверняю его жадными руками. Насилую. Забираю. Заявляю на него права. Нечестивое соитие в стали вместо плоти, черная месса, звучащая на языке обоюдной жестокости. Рукоять становится скользкой в моей хватке, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Не могу.

Зубы ноют от потребности кусать. Раздирать, рвать и метить так, чтобы бессмертная плоть не исцелилась. Взять всю эту чудовищную грацию и красоту и обратить в руины, потому что с каждым взмахом и толчком погружающегося клинка всё внутри меня затихает. Воспоминания и задушенные крики. Проглоченная скорбь и насилие, боль за все те разы, когда мне говорили, что принцессы не смеют говорить «нет», не смеют злиться, не смеют сопротивляться. Мы просто ложимся и терпим.

— Еще, — произносит он. — Сильнее.

Я так долго прятала этот голод. Потребность ударить, причинить боль. Вспыхивают образы. Алтарь. Нож. Пустота. Пробуждение к онемению реальности жизни, которая на самом деле и не жизнь вовсе. Меня тошнит от необходимости быть той, что ломается, — женщиной, что взбирается на каменную плиту и послушно умирает каждые две недели.

И кажется, Волк видит это. Видит насквозь гниющую основу меня, те части, что алтарный нож продолжает откалывать с каждой смертью. Жгучий взгляд Волка ни на миг не отрывается от меня. Он пожирает, запоминая оскалы и быстрые, неровные вздохи. Он смотрит на меня, словно это экстаз, откровение. Словно хочет заползти в самую дикость меня и упиваться разрушением. Лоск королевской крови Девалиантов содран, обнажая дикого зверя, носящего