Горячая проблема тайного советника - Тая Вальд

Очень лично.

Мы вышли из бального зала в прохладный, полутемный коридор. Давление его пальцев на моей руке не ослабевало. Сначала мы шли быстро, почти бежали, уносясь от музыки и глаз. Потом он замедлил шаг. Дыхание его было ровным, но слишком громким в каменной тишине.

— Молодец, — повторил он уже обычным своим тоном, но в нём всё ещё гудело напряжение. — Ты услышала важную информацию. Запомнила её. Сообщила мне… Идеально.

«Ты». Не «вы». Просто «ты». От этого слова что-то затрепетало глубоко внутри, горячее и пьянящее, сильнее любого вина. Адреналин от услышанного, страх завтрашнего дня, его взгляд, его рука — всё это смешалось в голове в один дерзкий, безрассудный коктейль.

— Не благодарите, учитель, — выпалила я, голос прозвучал хрипло и вызывающе. — Я просто выполняю инструкции.

Он резко остановился и повернулся ко мне. В тусклом свете настенных факелов его лицо было похоже на резную маску. Глаза горели.

— Это были не инструкции. Это была интуиция. И она тебя не подвела.

Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Воздух между нами снова стал густым и тяжёлым, как в карете. Как в ту ночь…

И тут из дальнего конца коридора донёсся звук быстрых шагов и приглушённых голосов. Кто-то шёл сюда.

Ниэллон отреагировал мгновенно. Без единого слова он рванул меня за собой, отшвырнул тяжёлый гобелен с изображением какой-то битвы и втолкнул в узкую, тёмную нишу за ним. Сам втиснулся следом. Гобелен упал обратно, отрезав нас от мира.

Темно. Тесно. Жарко.

Мы были прижаты друг к другу всем телом от плеч до бёдер. Я чувствовала каждый его мускул, каждую складку одежды. Слышала его неровное дыхание у самого своего виска. Моё сердце бешено колотилось в горле, в висках, где-то глубоко внизу живота. Запах его кожи, волос заполнил собой всё пространство. От вина, страха и этой близости голова закружилась по-настоящему.

Шаги за гобеленом приблизились. Послышались голоса служанокк — что-то о разлитом вине и гневе герцогини. Они прошли мимо, не остановившись.

Но мы не вышли. Мы замерли в этой темноте, и тишина после их ухода стала оглушительной. И в этой тишине что-то переломилось.

Моё тело действовало само, повинуясь опасному, тёплому чувству, которое распирало грудь. Встав на цыпочки я нашла его губы в темноте.

Сначала он замер. Потом ответил. Его руки вцепились в мои бёдра, подняли меня, прижали к холодной каменной стене. Я обвила его ногами, чувствуя, как атлас рвётся по швам. Он оторвался от моих губ, его дыхание обжигало кожу.

— Лилия… — прохрипел он.

— Молчи, — прошептала я ему в губы и сама начала расстёгивать его камзол, рубашку, жадно ища кожу под тканью.

Он прижался губами к моей шее и я застонала, запрокинув голову. Его ладонь грубо легла на мою грудь поверх тонкого атласа, сжимая, сминая ткань и тело под ней. Всё внутри меня сжалось и распалось на миллион горячих осколков. Я вцепилась пальцами в его волосы, тянула его к себе, чувствуя, как теряю последние остатки рассудка.

И вдруг — крик. Резкий, испуганный, совсем рядом за гобеленом. Чьи-то стремительные шаги. «Пожар! В кухонном флигеле! Бегите!»

Мы застыли. Как два вора, пойманные с поличным. Его тело напряглось до предела. Моё дыхание застряло в горле.

Шаги удалились. Крики стихли. В нише воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, сбитым дыханием.

Он отстранился первым. Резко, почти оттолкнув меня. Я сползла по стене путаясь в собственной юбке. В темноте я не видела его лица, но слышала, как он с силой выдыхает, поправляя одежду.

— Это… это было ошибкой, — прозвучал его голос. Он был хриплым, сломанным, но в нём уже пробивалась знакомая сталь. — Прости. Мы… нам нужно идти.

Он откинул гобелен. Бледный свет факелов ворвался в нишу, ослепив меня. Он уже стоял спиной, и его плечи были неестественно прямыми.

Я вышла следом, чувствуя, как трясутся колени, как губы горят. Стыд, ярость, обида и невыносимое, жгучее разочарование накатили на меня волной.

Он даже не обернулся. Просто сказал, идя вперёд:

— В покои. Сейчас. И забудь, что здесь было.

Мы шли до покоев в гробовом молчании. Его спина передо мной была прямая, как шпага, а каждый его шаг отдавался в тишине коридоров с таким звуком, будто он вбивал в пол гвозди. Гвозди отчаяния, гвозди злости, гвозди дисциплины, что оказалась крепче любого желания.

Я шла следом, и внутри у меня всё кипело. Губы горели. Платье висело клочьями. Между бёдрами всё ещё пульсировало от его прикосновений, а в голове стоял его сломанный шёпот: «Прости. Это было ошибкой».

Ошибка. Ага. Значит, когда мы буквально пожирали друг друга — это была ошибка? Когда он провожал и целовал мне руку — тоже ошибка? А в кабинете, когда он чуть не… Нет, это всё, видимо, часть какого-то хитроумного плана по доведению помощницы до белого каления.

Он открыл дверь в наши апартаменты, пропустил вперёд. Даже не взглянул на меня! Я фыркнула и гордо задрав подборок, прошла мимо. Он даже бровью не повёл. Прошёл к камину, сел в своё проклятое кресло и взял в руки какую-то папку. Как будто ничего и не было. Как будто десять минут назад он не прижимал меня к стене так, что у меня до сих пор спина болит.

Я зашла в спальню и хлопнула дверью. Не со всей силы, но достаточно громко. Ответа не последовало. Только привычный шорох переворачиваемой страницы.

Я села на край кровати. Дрожала от ярости и обиды, от этого невыносимого возбуждения, которое никуда не ушло, а только разгорелось сильнее. Мне хотелось закричать. Или заплакать. Или выйти туда и запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

Вместо этого я просто сидела и грызла ноготь, пытаясь унять дрожь. «Забудь, что здесь было». Легко сказать. А как забыть то, как тело взрывается от одного его прикосновения? Как забыть вкус его губ? Его запах, который теперь намертво въелся мне в кожу?

Я встала, скинула с себя это порванное платье, надела ночнушку. Потом села обратно слушая тишину из гостиной. Он не перелистывал страницы. Он просто сидел. Как и прошлой ночью. Охраняя свой