Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Подняла, положила обратно, проверила — закладка была не моя. Кто-то вложил между страниц реестра узкую полоску пергамента, исписанную тем же мелким почерком с завитками. Я развернула и прочитала первую строчку: «Кормить по часам, не перекармливать, дыхание измерять перед сном». Дальше шли имена — двенадцать, в том числе Олли, — и против каждого пометка: «браслет цел» или «браслет треснул». Против Олли стояло «сломан», и рядом кто-то другой, уже не Маркусом, а грубой рукой, приписал: «половина у Келя».

Я замерла. Половина у Келя — это могло значить только одно: Маркус знал, что у Роана в кармане лежит кусок браслета, и считал это своим оружием. Значит, кто-то в приюте уже сдал инспектора, или Маркус поставил своего человека так близко, что слышал наш вчерашний разговор через стену.

Я сложила записку вчетверо и спрятала в папку под реестром. Потом достала из кармана платок Роана с инициалами «Р. К.», поднесла к губам, понюхала — чужие духи, лаванда и металл, — и вернула обратно. Это было мое оружие тоже: если Маркус попробует тронуть Роана, у меня будет чем ответить.

В коридоре послышались шаги, и я быстро застегнула папку, прижала к бедру. Дверь открылась — на пороге стоял Роан, уже без блокнота, с мокрым от снега воротником.

— В спальне чисто, — сказал он. — Только на подоконнике обгоревшая бумага. И запах — как от дамских духов, которыми Марта Зейн не пользуется.

— Знаю, — ответила я. — У меня в папке теперь три чужих почерка и одна улика против Маркуса. А вы, Роан Кель, по мнению нашего общего наставника, уже носите в кармане половину браслета и не знаете, что за это платят.

Он посмотрел на меня долго, без усмешки, и я впервые увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — не за помощь, а за то, что я сказала это вслух, не побоявшись сделать его виновным.

— Тогда доплачу, — сказал он тихо. — Сегодня в полдень я отдам вам свою половину браслета, и вы сложите его в подвале сами. Без меня.

Я кивнула. Это был честный обмен: он отдавал улику против своего наставника, я брала на себя риск хранить ее в доме, где ночью кто-то ходит с чужим ключом и пахнет духами покойной жены Маркуса.

— А теперь, — сказала я и подняла папку, — мне нужно починить щеколду. Если снова войдут, я хочу услышать.

Щеколда не поддавалась. Я уперлась коленом в дверной косяк, двумя руками прижала железную планку к дереву и почувствовала, как гвоздь скрипит в старом гнезде, но не выходит. Пальцы уже занемели от холода — сени не топили со вчерашнего вечера, и металл обжигал кожу, будто его только что вынесли из колодца.

— Дайте, — Роан шагнул сзади, протянул руку к моему запястью, не касаясь, а только показывая, куда положить ладонь. — Вы давите не на ту планку. Нужно сначала выгнуть хвостовик, иначе гвоздь вырвет половицу.

Я отодвинулась, не от злости, а потому что в узких сенях его грудь почти касалась моего плеча, и это было слишком близко для человека, который час назад отдавал мне половину браслета против собственного наставника. Он понял, встал на колени, расстегнул манжеты рубашки и подвернул их выше локтей. На левом предплечье у него я увидела старый шрам — тонкая белая полоса, будто от ожога, которую он обычно прятал под мундиром.

— У вас в детстве тоже был браслет, — сказала я, не спрашивая. Он кивнул, не поднимая головы, и я поняла, что попала в ту самую правду, которую он никому не называл. — Его сняли до того, как имя украли, или после?

— После, — ответил он глухо, упираясь ладонью в планку. — Мне было шесть. Брат потом носил такой же, пока не умер.

Я села на корточки рядом с ним и впервые не стала думать о том, что на полу холодно и что мое платье испачкается. Вместо этого смотрела, как он работает: спокойно, без рывков, с тем терпением, которое бывает у людей, привыкших чинить вещи, а не ломать их. Через минуту хвостовик поддался, гвоздь вошел в гнездо ровно, и щеколда легла в паз.

— Теперь дверь не откроют снаружи, — сказал он, поднимаясь. Колено у него хрустнуло, и он на секунду придержался за косяк. Я встала тоже, и мы оказались друг к другу лицом, в полушаге, в полосе света из коридора, где пахло хвоей и мокрым сукном. Его рука все еще лежала на косяке возле моего виска, и я не отодвинулась.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком тихим. — Когда вы отдавали мне половину браслета, вы понимали, что это не просто улика? Это ваш голос в совете, ваше право вернуться домой, ваше имя в реестре рода.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него дрогнуло горло. Не от холода.

— Понимал, — ответил он. — И все равно отдал.

— Почему?

Он убрал руку от косяка и провел ею по волосам, откидывая мокрую прядь со лба. Это был жест, которому я не поверила бы, если бы не увидела: обычный человеческий жест человека, которому стыдно за то, что он сейчас скажет.

— Потому что вы первая за три дня не посмотрели на меня так, будто я пришел отнять у вас дом, — сказал он. — И я не хочу, чтобы вы снова так посмотрели.

В коридоре хлопнула дверь черного хода, и мы оба отпрянули. Я поправила платок у горла, он застегнул манжеты. Через секунду в сени вошла Марта Зейн с подсвечником в руке и остановилась, глядя на нас так, будто мы оба были детьми, пойманными на месте преступления.

— Щеколду починили? — спросила она сухо, и я кивнула, не зная, куда деть руки.

— Починили, — ответил Роан. — Теперь ночью к детям никто не войдет без вашего разрешения.

Марта фыркнула, поставила подсвечник на полку и ушла, а я осталась стоять у двери и слышать, как в коридоре Роан негромко разговаривает с Норой про завтрак. Потом я достала из кармана платок с инициалами «Р. К.», приложила к губам и впервые подумала, что у меня в руках не улика, а чужое доверие, которое я обязана оправдать, иначе завтра утром он не принесет мне вторую половину браслета, а просто уедет.

Я спустилась в подвал, пока в кухне гремела посуда и Нора гоняла детей умываться. Мне нужно было проверить коробку с браслетами: после вчерашней записки я не могла заснуть, пока не увижу своими руками, что никто туда не