Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Мы просто веселились, — отвечает он со смехом, вторя Тринити. — С ним все в порядке.

Затем он подмигивает мне, прежде чем повернуться к Сэлу и Джексону. Я машу рукой Верити, сидящей с краю рядом с Джексоном, сожалея, что вообще что-то сказала. Скорее всего, это значит, что теперь они будут еще больше донимать Эдварда.

Я плюхаюсь на свое место, и мы с Тринити начинаем сравнивать наши расписания на этот семестр.

На первом курсе у нас будет большинство общих предметов, прежде чем мы выберем специализацию на втором. Даже наше будущее определяется выбранным Домом, причем самые высокопоставленные должности находятся в их юрисдикции. Как и большинство членов Дома Фиама, Тринити стремится попасть в Патруль и стать офицером высокого ранга, может быть, даже начальником крупного подразделения. Поэтому ее занятия сфокусированы на социальных науках, рукопашном бое и лидерстве.

Нокс выбирает общее образование, которое включает в себя понемногу всего: от истории и финансов до этики, готовя его к роли сциона Дома. От меня ожидают того же, согласно пожеланиям отца, но, разумеется, у меня другие планы.

Я хотела вступить в Штормовую Стражу, сколько себя помню, — не только потому, что знаю, что там буду наиболее полезна, но и потому, что у меня никогда не было желания идти в Патруль. В нашем приветственном пакете было сказано, что мы можем зарегистрироваться на подготовку кадетов в кабинете декана.

Другие варианты, открытые для членов Общества, — это должности в «Щите», включая коммуникации, пограничное наблюдение и кибербезопасность.

Через несколько минут по залу пробегает приглушенный гул восторженных голосов. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что привлекло всеобщее внимание.

Одиночка стоит у двери в той же странной, неподвижной манере, как всегда. Он в другой версии черного с серебром наряда Эмери: облегающая черная футболка, черные ботинки и брюки с серебряными полосками по бокам.

На верхних рядах несколько девушек во все глаза смотрят на него, прежде чем начать хихикать и перешептываться. Даже Тринити смотрит на него с широко открытыми от удивления глазами. Я ее понимаю. Он кажется нереальным. Будто его контуры немного размыты, потому что ему здесь не место.

Одиночки убили моего двоюродного брата. Моего брата.

А потом забрали тело Рейна, так что мы даже не смогли попрощаться.

Я провела много мрачных минут, представляя все те мерзости, которые они могли с ним сотворить.

Пока что Рук не сделал ничего, чтобы развеять мысль о том, что Одиночки опасны и их следует избегать любой ценой. У меня такое чувство, что он мог бы с радостью перебить всех в этой комнате, отряхнуть руки и выйти, насвистывая какую-нибудь мелодию.

Был ли он частью той группы, что убила Рейна? Их так и не поймали. Вероятно, он еще слишком молод, но кто знает, как все устроено в Пустошах. Тем не менее, одно его присутствие вырывает наружу тот острый, зазубренный кусок воспоминаний о брате, который я держу взаперти, вскрывая старые раны, что никогда по-настоящему не заживут.

Одиночка делает тяжелый шаг в аудиторию, сопровождаемый хором жестоких смешков.

Атмосфера изменилась по сравнению со вчерашним вечером. Тогда все были в шоке, не зная, как реагировать на его появление, но теперь люди чувствуют себя увереннее. Они уверены, что ему здесь не место. Шепот следует за ним, пока он размеренно спускается по лестнице. Его расслабленные плечи и бесстрастное выражение лица говорят о том, что он ничуть не задет.

Медленно его взгляд пробегает по нам — влево, вправо, — словно это он оценивает нас, а не наоборот. Он продолжает спуск и останавливается у первого ряда, где каждое место занято.

— Встали, — говорит он перепуганной парочке, смотрящей на него снизу вверх.

Сначала они не двигаются. Думаю, он их просто парализовал.

Он наклоняется к ним и тихо добавляет: — Я сказал: подвиньтесь.

Девушка издает писк, и ее парень чуть ли не топчет ее, пытаясь сбежать. — Извините, — бормочет он даже, пока Одиночка бросает на него взгляд, который я ощущаю прямо у себя в груди. Когда парочка освобождает места, Одиночка — Рук — падает на стул, перекидывает руку через спинку соседнего кресла и закидывает ногу на перила, окружающие зону преподавателя.

Все смотрят на него, перешептываясь: одни в ужасе, другие в восторге, большинство — и то, и другое сразу.

Нокс фыркает: — Выпендрежник. — Затем он говорит громче: — Эй, этот навозный жук приучен к лотку? — спрашивает он, используя старое оскорбительное прозвище для Одиночек. Я вздрагиваю, отодвигаясь от него. — А что, если он нагадит на пол? Кто будет это убирать?

Я смотрю на затылок Рука, но он не шевелится. Это подзадоривает Нокса, и он повышает голос: — Его соседям по комнате лучше быть начеку. Вдруг он примет их за свой следующий обед?

Каннибализм — обычная легенда об Одиночках. Это та сказка, которую родители рассказывают детям, чтобы те вели себя хорошо, и один из самых жутких сценариев, которые я выдумала для судьбы тела Рейна.

— Нокс, заткнись, — рявкаю я. Я ни на секунду не доверяю Руку, но Нокс ведет себя как законченный придурок.

— Как он вообще сюда попал? — продолжает Нокс, игнорируя меня, конечно же. — Это животное не может уметь читать. Может ли он держать ручку этими лапами? Или у него копыта?

Я все еще смотрю на Рука, пока он медленно оборачивается, чтобы в упор посмотреть на Нокса.

Я задерживаю дыхание, и, клянусь, все вокруг меня делают то же самое.

Затем Рук оказывается на ногах раньше, чем я успеваю моргнуть. Он перепрыгивает через ряды так, словно законы гравитации на него не распространяются. Несколько человек вскрикивают, когда он добирается до Нокса. Огромная ладонь смыкается на горле, и Рук рывком выдергивает Нокса из кресла.

Рук одной ногой упирается в сиденье перед Ноксом, а другой — в край моего подлокотника. Он не должен был удержать равновесие в такой позе, но он стоит неподвижно, как дерево, вросшее корнями в землю. Я застываю, мечтая сбежать.

— Что ты сказал? — спрашивает Рук, и его карие глаза вспыхивают.

Нокс хрипит,