Небесная танцовщица. Книга 3 - Ната Лакомка

- Обгоришь – и глазом моргнуть не успеешь! – выговаривала она Анджали. – Ты белая, как молоко, и сразу станешь красной, как киноварь!

- Да я уже почти привыкла к солнцу, наставница, - оправдывалась Анджали, а юные ученицы покатывались со смеху, глядя, как Сахаджанья с суровым лицом натягивает на голову старшей апсары темную ткань.

Впрочем, Анджали уже поняла, что ученицы в школе – совсем не те, какими были она и её подруги. В её время ученицы хоть и посмеивались над учителями, но открыто возражать не смели. Да и посмеивались тайком. А тут ученицы смело смотрели в глаза наставницам, не боялись возражать и задавали такие вопросы, что иногда ладонь горела, чтобы не отшлёпать маленьких нахалок.

Виджул, с которой Анджали начала заниматься отдельными уроками, так и вовсе на третий день начала говорить ей «ты» и запросто могла пощекотать босую ступню наставницы или со смехом бросить в лицо пригоршню лепестков.

Анджали пыталась строжиться, но у неё это плохо получалось, и она сама с удовольствием устраивала весёлую возню со щекотанием или швырялась лепестками, устраивая настоящую цветочную войну.

- Ты почему меня не боишься? – спросила она однажды свою ученицу, когда после занятий они расчёсывали друг другу перепутавшиеся волосы.

- Ой, да как тебя можно бояться? – улыбнулась Виджул, вплетая в пряди наставницы цветки жасмина. – Ты же почти одного возраста со мной. И ты добрая… Это сразу видно.

Промолчав насчёт возраста, Анджали задумалась – добрая. Не значит ли это – слабая? Когда дайвики Урваши проходила по школе, лихорадило всех. И учениц, и наставниц. Не допускает ли она ошибку, что позволяет ученицам такую свободу от страха перед учителем? Вечером она посоветовалась об этом с Сахаджаньей.

- Тебя это обижает? – спросила наставницы напрямик.

- Меня? Н-нет, - с запинкой ответила Анджали, подумала и добавила: - Почему-то мне это даже нравится. Как будто я вернулась в свою юность, когда… - тут она замолчала, потому что не смогла произнести то, что собиралась.

«Когда была счастлива».

Значит, сейчас – несчастна.

Если несчастна, то цель, которую она поставила перед собой много лет назад, и к которой шла с исступлением и упорством – эта цель ничтожна. А значит, ничтожна вся её жизнь, положенная на то, что оказалось ненужным. Сказать об этом – признать себя неудачницей.

А если не сказать – что-то изменится? Счастье свалится на голову, как зрелый плод манго?

- Если тебя это не обижает, то зачем надо что-то менять? – сказала Сахаджанья, отрывая её от размышлений о собственной жизни. – Учителя бывают разными. Есть те, которые строги. Есть те, которые мягки. Есть те, которые становятся для ученика ближе отца и матери. Есть те, которые держатся на расстоянии. А есть те, которые знают, что с одними учениками надо быть строгим, другому дать послабление, с третьим быть доверительным, четвёртому указать его место. Таких наставников называют идеальными, приближенными к божеству.

- Хотите сказать, идеальной наставницы из меня не получится? – спросила Анджали.

Сахаджанья как раз смешивала молоко с пряностями, чтобы подогреть и выпить перед сном.

- Смотри, - сказала она ученице, - я добавила в молоко мускатный орех и корицу, и ещё имбирь, и ещё ложечку мёда, и получился идеальный напиток. Ты заметила, что пряности я добавляла не все разом, а постепенно?

- Иными словами, мне ещё учиться и учиться, чтобы стать хорошей наставницей? – засмеялась Анджали. – Только вы можете указав на ковшик с молоком, указать жизненный путь! Вот вы – точно идеальная наставница!

- Зато ты – идеальная болтунья, - ответила она, притворно рассердившись. – Пей своё молоко и ложись спать. Если завтра собралась наставлять молодых, сама должна быть им примером во всём – и в распорядке дня, в том числе.

Молоко было сладким и тёплым, не обжигающим, но согревало изнутри. Особенно когда мягкие сумерки сменились темнотой, и ночная прохлада проникла в хижину под баньяном.

И как раньше, Анджали засыпала, укрытая заботливыми руками своей наставницы. Вот бы так было и дальше. И завтра, и послезавтра, и через десять дней, и через месяц, и через год…

Когда она проснулась, солнце светило в отверстие в стене. Из доски выпал сучок, и солнце бросало на пол золотистый лучик – круглый, идеально ровный, как только что отчеканенная монета. Анджали подставила ему руку, поймав «монету» на ладонь. Свет был приятно тёплым, и если медленно убрать руку, казалось, что солнце стекает медовой струйкой с пальцев. Некоторое время Анджали играла, ловя свет и отпуская его на пол.

- Проснулась? – раздался голос наставницы Сахаджаньи. – Тогда вставай, разминайся и умывайся. Я уже приготовила еду.

Всё как раньше. Проснулась – будь добра сделать несколько упражнений и растяжек, чтобы тело тоже пробудилось ото сна. В последнее время Анджали стала забывать об этом обязательном в школе апсар ритуале. Но трудно соблюдать ритуалы, когда не знаешь, во сколько уснёшь – то ли в сумерках, то ли лишь под утро, утомлённая весельем, вином и любовью.

Любовью…

Анджали нахмурилась, потому что это слово вызвало в ней неприятные чувства. Но Сахаджанья уже подшлёпнула её, чтобы бежала к умывальному тазу, и мрачные мысли сразу исчезли. Ещё неизвестно, что будет завтра. А сегодня есть ещё одно чудесное утро. И пора подкрепиться простой едой, приготовленной с любовью…

Опять любовь.

Плеснув себе в лицо холодной водой, Анджали услышала, как заворчала Сахаджанья, а потом резко замолчала.

Смахнув с ресниц капли, Анджали выпрямилась и увидела Хему.

Она стояла на пороге, держась за косяки ладонями, словно боялась войти. Взгляд её был и радостный, и испуганный, и какой-то жалкий, как у побитой собаки.

Несколько секунд подруги молчали, глядя друг на друга.

- Что вы стоите? – удивилась Сахаджанья. – Даже не обниметесь?

- Анджали… - сказала Хема жалобно, и губы у неё дрогнули, будто она собиралась заплакать.