Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн
Агатовая брошь не давала мне покоя… Да… точно… она была на молодой хозяйке дома и утром. Крупный кусок чёрного камня в виде жука, оправленный в тусклое золото. Его хитиновые крылья были сложены, а по краям виднелись микроскопические иероглифы. Скарабей.
Словно прочтя мои мысли, Северский вдруг поинтересовался:
- Мария Павловна, простите мою навязчивость, но ваша брошь приковывает взгляд. Если я не ошибаюсь, это не просто антикварная вещица?
- Вам нравится, Дмитрий Александрович? – хозяйка дома коснулась камня длинными бледными пальцами. - Это семейная реликвия.
- Это «Иб» - амулет сердца из Древнего Египта, - произнёс Тайный советник, прищурив свои пронзительные глаза. - Согласно «Книге Мёртвых», такой скарабей должен был лежать на сердце усопшего во время взвешивания его души в чертогах Маат.
- Дмитрий Александрович, неужто вы еще и египтолог? - вдова Колесникова бросила на него кокетливый взгляд. — Столь специфические познания в обрядах... Это весьма интригует.
Северский едва заметно улыбнулся.
- Лишь скромный интерес исследователя, сударыня. У древних египтян было своеобразное, я бы сказал, прагматичное отношение к смерти. Они не считали её концом, скорее паузой. И верили, что если правильно подготовить сосуд и закрепить дух соответствующим якорем, то великое путешествие можно отложить. Или вовсе изменить его маршрут.
Я слушала его, а в голове всплывали кадры из фильмов о мумиях, мой единственный источник информации о Египте. А что, если и подселенка использует амулет, чтобы быть привязанной к телу? Интересно, что будет, если он исчезнет?
- Вы правы, Дмитрий Александрович, - голос Марии Павловны прозвучал низко, с наставительными нотками, несвойственными молодой женщине. - Египтяне знали, что плоть — это всего лишь оболочка для души. Говорят, если положить такого скарабея в рот покойному, он сможет говорить голосом живого...
За столом воцарилась гробовая тишина. Полковник Корж поперхнулся вином, а Елизавета Ивановна Ипатьева испуганно перекрестилась. Хозяин дома Николай Михайлович заметно напрягся.
И вдруг на долю секунды маска безупречного самообладания на лице Марии Павловны треснула. До этого холодные глаза вдруг расширились, в них плеснула такая живая человеческая мука, что у меня перехватило дыхание.
- Помогите… - выдохнула она, вцепившись в край стола. Но в следующий миг «хозяйка» вернулась. Черты лица ожесточились, взгляд снова стал надменным и тяжёлым, как могильная плита. Николай Михайлович бросился к супруге, едва не опрокинув бокал.
- Что такое, дорогая? Тебе плохо?
Мария Павловна медленно приподняла бровь.
- С чего мне должно быть плохо, голубчик? Я просто хотела сказать: помогите мне встать, здесь невыносимо душно. Я хочу глоток свежего воздуха.
Аристархов помог жене подняться, и она направилась к окну. Слуга тут же отдёрнул портьеру и приоткрыл створку. В тёплую столовую ворвался колючий морозный воздух, но я видела, что женщина не дышит им, стоя, как изваяние.
Дело было не в духоте. Это остатки сознания настоящей Марии Павловны задыхались под гнётом чужой чёрной воли. Времени у неё почти не осталось; подселенка вытесняла её.
Я перевела взгляд на Северского. Он сидел, слегка откинувшись на спинку стула, и его пальцы медленно поглаживали ножку бокала. Прищуренный взгляд Тайного советника был направлен в спину Марии Павловны. Он всё понимал и фиксировал каждую секунду этого жуткого спектакля. В голове мелькнула мысль: «Почему отец Зосима так настойчиво велел мне закрываться от Северского? Прятать свой дар?».
У меня появилось чувство, что Дмитрий Александрович не пытается как-то помочь хозяйке дома, в котором, похоже, нередко бывал. Ему требовалось что-то другое… Но что? Мне нужно было срочно написать письмо в скит. Я хотела знать правду.
Но всё это потом. Сейчас главная моя забота – спасти ни в чём не повинную женщину. Действовать нужно без промедления.
Когда ужин подошёл к концу, общество переместилось в малую гостиную для игры в винт и преферанс. Мужчины закурили сигары, и комнату окутал тяжёлый сладковатый дым. Сославшись на головную боль, я поднялась к себе.
Времени у меня до рассвета, не больше. В памяти всплывали наставления отца Зосимы: «Дух, удерживаемый насильно или через предмет, подобен гною в закрытой ране. Пока не вскроешь - не очистишь.». Сначала нужно забрать амулет. Пока он на Марии Павловне, она лишь сосуд с плотно завинченной крышкой. А ещё нужно найти место, где умерла Азалия Степановна. По словам горничной, это подвал. Плюс мне понадобятся кое-какие атрибуты для ритуала изгнания. Зеркало, которое «видело» обитателей дома. Ведь оно — ловушка для отражения. Дух узнает себя в нём и на мгновение обретёт форму. Свеча из неочищенного воска: её пламя будет единственным ориентиром в пустоте. И, конечно же, личная вещь покойницы.
Попросить прислугу проводить меня в подвал? Исключено. Аристархова тоже нельзя привлекать. Если хозяин дома бросится мне помогать, об этом тут же узнает его покойная супруга. Стараясь дышать ровно, я присела на край кровати, прикрыла глаза и начала медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрывать свою внутреннюю «дверь».
- Отзовись, милая, прошу тебя... - прошептала я, призывая духа, с которым мне удалось немного поговорить утром. - Я знаю, что ты здесь. Помоги мне. Покажи место смерти покойной барыни.
В комнате резко похолодало. Свечи на каминной полке затрещали, пламя вытянулось и приобрело синеватый оттенок. Я почувствовала лёгкое, как паутинка, прикосновение.
- Быстрее... - прошелестел голос, от которого по коже пробежала ледяная волна. - Она рядом... Она всё чувствует…
И тут же в центре комнаты появился белый сгусток, напоминающий размытый блик на линзе. Он качнулся и поплыл к двери. Я пошла следом.
Несмотря на то, что гости развлекались в гостиной, слуги продолжали выполнять свои обязанности. Оказавшись в той части дома, где располагалась кухня и другие подсобные помещения, я прижалась к стене, когда в конце галереи мелькнул свет масляной лампы. Мимо прошёл лакей, а следом за ним пробежала служанка с самоваром. Нужно быть осторожнее.
Сгусток плазмы просочился сквозь толстые двери, находящиеся в конце коридора. Она была не заперта. Вниз уходила узкая лестница. В лицо пахнуло сыростью и дешёвым табаком, который курили истопники. Потянуло могильным холодом. Но, несмотря на неприятные ощущения, я начала спускаться. Когда лестница закончилась, я оказалась в обширном сводчатом помещении с небольшими окошками под самым потолком. В них пробивался тусклый свет уличных фонарей. Воздух здесь был неподвижным, пропитанным запахом плесени. Я подняла голову, повинуясь инстинктивному чувству тревоги. Взгляд упёрся в массивную дубовую балку. Из неё торчал большой кованый крюк. Внутренности скрутило тугим узлом, отзываясь острой режущей болью в висках.