Русалочка с Черешневой улицы - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

- Аня на работе… Мы одни. Неудобно это как-то. Я пойду.

- Почему мы так стремимся оставить дом, а потом не можем забыть его?

Она перевела взгляд на Солнцева - он так отчаянно ждал ответа, словно от него зависела жизнь. Как знакомо. Она тоже вот так когда-то… ждала ответов. До сих пор ждала... Пусть и знала, что нужно отвечать. Даша, вздохнув, опустилась обратно на стул и осторожно высвободила руку.

- Это твой первый переезд, да?

- Можно… - усмехнулся Эрик грустно, - и так сказать.

- Для меня… это было больно. Очень.

Свечка легко мерцала на их лицах отблесками в темноте и тишине вечера. И лишь отголосками семья со второго этажа шумно делила что-то за ужином.

- Тогда почему ты уехала?

Даша поджала губы. Тогда она не видела иного пути. Да и сейчас не поступила бы иначе. Пожала плечами делано безразлично:

- Чтобы начать собственную жизнь, конечно.

- И ты не жалеешь?

Коварный вопрос. После случилась война, и дома не стало. Мама с папой тулятся в чужом краю, тщетно пытаясь построить жизнь из пепла. И она ничего не может для них теперь сделать - сама такая.

- Ну, Эрик… вопрос не в том. Так было правильно - я знаю. И это важнее.

- Значит, жалеешь.

Эрик поводил пальцем по узорам диванной подушки. Как маленький, честное слово!

- Слушай, Солнцев… Ты мне в душу не лезь, ладно? Да, я жалею, много о чем, но не изменила бы решения, даже если бы предоставилась возможность. Потому что так было правильно. А то, что жизнь… кривая, надо принимать как факт. Так ведут себя взрослые люди. Всё.

Даша отвернулась. Надо вот так сердце вывернуть, а. Одним стихом. Довольно незамысловатым, между прочим.

- Я и не лез. Ты сама рассказала.

Эрик перевернулся на спину и заложил руки за голову. Вот же гусь - как всегда, сухим из воды вышел. А ведь плакал почему-то…

- Тяжёлый день был у пожарного? - ради приличия поинтересовалась Даша.

Солнцев пожал плечами.

- Все нормально, я ещё пока не пожарный - бумажная волокита... Просто я не из этого мира, Дашка. И тоскую по своему.

Даша встрепенулась. В том и заключалась ее идея русалочки.

- Ты чувствуешь то же самое?!. И я… Но, знаешь, потом я нашла ответ: считать себя иным удобно. Ты можешь сбросить свои проблемы и депрессию просто на факт, что ты иной. И бороться не надо, - Решка пожала плечами азартно. - А соль не в том - надо просто идти и жить. С другими Homo Sapiens у меня гораздо больше общего, чем руки и уши врастопырку… Хотя они у меня и не врастопырку, но ты понял, да?

Эрик вдруг коротко расхохотался. Резко сел и взъерошил ей волосы, уже серьезный.

- Знаю, русалочка.

Даша насупилась и поднялась.

- Не знаю, что тебя так рассмешило, Регенерация. Фотки на паспорт на столе.

- Спасибо, - уже в спину промолвил ей Эрик.

- Ильич решил, что ты мой кавалер, потому сделал тебе бесплатно, не благодари, - проворчала Даша.

- Я не об этом. Хотя - тоже спасибо. Я благодарил за сейчас.

Даша обернулась. В убогом свете свечи он сидел такой таинственный и несчастный, такой… вот именно, из другого мира. Сердце Решки Стрельцовой характерно сжалось.

- Ты… сильно не скучай за прошлым. Жизнь… она такая… вперед идет, и нам стоит шагать… Даже когда хочется лечь и умереть… Вот станешь классным пожарным, будет, чем гордиться, когда домой поедешь! - выпалила она и убежала к себе.

Решка до ночи шепотом мучала гитару, а Эрик сидел под дверью ее комнаты, привалившись к притолоке, и ловил в каждом звуке искорки умиротворения, оседающие во взволнованном сердце.

* * *

Рабочая неделя подхватила своим водоворотом: никто не помнит, когда в город прокралось утро и когда упала ночь, когда снег стаял, и когда - выпал, а когда схватился на реке лёд, политы ли базилик и мята, последний завтрак был сегодня или вчера, куда подевались последние свежие носки и где же он, конспект по истории литературы последней трети 20-х годов прошлого века.

На лекции, посвящённой легендарной букве Ё, Нюрку Берестову застукали за передачей записки - “Квартирник в субботу?”. Борис Сигизмундович вознегодовал от души и на нее, и на Решку - ежу было понятно, что записка адресовалась Стрельцовой.

- И ты, Дарьюшка, - покачал головой Борис Сигизмундович в превеликой досаде.

Зато вся группа узнала про квартирник на Черешневой и намылилась мозолить глаза и топтать паркеты в их трёшке - принц стал для них легендой с лёгкой руки Берестовой.

Михал Ильич барахлил всю неделю, и Решка возвращалась домой уставшая и злая, запиралась в комнате и улетала в книги самиздата. Там не нужно было анализировать фонетику каждого буквосочетания, добираться до скрытого смысла (который и сам автор не всегда вкладывал - она по себе знала, балуясь изредка магреализмом и мечтая издать книгу), переводить на латынь или делать фразеологический разбор. А просто наслаждаться другим миром, а еще красотой слов самих по себе - без истории и географии.

Она надеялась однажды тоже оказаться среди них - коммерческих талантливых авторов.

Эрик, выбравший себе вполне логичную фамилию “Солнцев”, был занят созданием личности и трудоустройством.

Хирург из неотложки - Самсон Данилович - неожиданно подсобил на медкомиссии - заявился собственной персоной и рассказал историю о невероятной регенерации. “Моральную картину героя” он тоже нарисовал едва ли не идеальную, в свидетели призвав “Лидочку”, дядю Васю с ласточкиным гипсом на костылях и Тихонову Марию Семёновну - пожилую учительницу, которая была очевидцем аварии и вызвала скорую.

Героем Эрика Солнцева и записали.

Единственным вопросом для комиссии оставалась амнезия.

- И что, что амнезия? - Самсон Данилович довольно воинственно болел за своего протеже, облокотившись о пюпитр спикера.

- Представьте, что в ответственный момент у него случится проблеск подсознания, - возразила веско представительная тетка из центра психологической диагностики.

- Товарищи, а кто тут может абсолютно поручиться за собственное подсознание? - развел руками Самсон Данилович. - Хоть я и по части хирургии, а все ж помню из общего