Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

не возьму у тебя подпись. Мне она не нужна. Мне нужна твоя печать на заявлении, которое ты подашь в вольный реестр сама. Не за меня. За себя. Как свободная женщина, которая шесть лет была печатью в чужих руках. Ты имеешь право подать в реестр жалобу на совет. По той же четвертой статье устава. Старейшины давили на тебя, чтобы ты молчала. Это записано. Я запишу.

Марьяна уставилась на меня, как на сумасшедшую. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на Глеба. Он стоял, как вкопанный, лицо у него окаменело, но руки, я видела, были пусты. Ни перчатки, ни поводка, ни кольца с печаткой. Просто человек, который впервые в жизни не знал, что приказать.

— Я могу подать жалобу? — спросила Марьяна, и голос у нее дрогнул.

— Можешь, — ответила я. — Устав это позволяет любой свободной женщине, не зависимой от стаи. Ты вдова. Ты не под советом. Ты под очагом. Очаг выше совета. По уставу, который ты же и хранишь.

Глеб наконец выдохнул. Я услышала, как у него в груди что-то сдвинулось, как старая мебель, которую слишком долго не сдвигали с места.

— Марьяна, — сказал он, и голос у него был чужой, хриплый, не альфий. — Я прошу тебя. Не приказываю. Прошу. Помоги моей жене.

— Бывшей, — поправила я, не повышая голоса.

— Бывшей жене, — повторил он, и желвак прошел по его челюсти. — Помоги ей получить право на собственное имя.

Марьяна вытерла слезу тыльной стороной ладони, размазав по лицу грязь и морось. Потом, не глядя ни на кого, взяла свою медную печать, подержала в кулаке, как ребенка, и молча протянула мне.

— Я подпишу, — сказала она. — Только не здесь. У вольного реестра. При свидетелях. Я не хочу, чтобы совет прислал стражу к моему порогу.

— У ворот, — ответила я. — Через час. Перед обедом. Я приведу свидетелей. Ты только приди.

Она кивнула, спрятала печать за пазуху, поднялась и пошла к калитке, маленькая, в своем сером платке, под мелким дождем. Я смотрела ей в спину и впервые за этот день почувствовала, что почва под моими ногами не зыблется. Под вязью на запястье ровно и горячо билось мое собственное сердце, а не его.

Глеб стоял рядом, молчал, и я не знала, что ему сказать. И не была должна.

Свеча оплыла на треть, и воск застыл у моего локтя желтой горкой. Я отодвинула локоть, чтобы не испачкать рукав, и перечитала последнюю строчку собственного реестра. Цифры не сходились. Шесть лет работы в этом доме стоили больше, чем три тысячи серебром, но три тысячи — это та сумма, которую совет согласится увидеть, не закрывая глаза. Больше — уже оскорбление их устава.

Марта вошла тихо, без стука, как у нас с ней заведено, и поставила передо мной кружку с травяным отваром. От нее пахло мятой и сухой полынью, тем самым сбором, которым она поила меня, когда я впервые стала здесь хозяйничать.

— Лют опять крутится у задней калитки, — сказала она. — Спрашивает, можно ли передать Степке сапоги от стаи.

Я подняла глаза.

— Какие сапоги?

— С красным кантом. Северные, охотничьи. Брон прислал, сказал — дар для мальца.

— Чтобы малец пришел к ним сам. — Я опустила перо. — Марта, у нас сундук Степки на лавке. Там валенки сухие, Олексихины. Переобуй его и к Дарине отправь до света. К Дарине, не в деревню.

Марта кивнула и вышла, и я снова услышала, как скрипнула задняя калитка под чужим весом. Лют не уходил. Он ждал.

Я дописала строку, положила перо, встала. Под вязью ровно гудело, как маленькая жаркая печка, и впервые за шесть лет это тепло было моим, а не его. Я прижала ладонь к запястью и тут же отдернула — печь должна гореть в работе, а не в брачной клятве.

Глеб пришел через черный ход, как и утром. Стукнул два раза, короткий и длинный. Он никогда раньше не стучал, теперь стучит. Я открыла.

Он стоял на пороге без плаща, в одной рубашке, и пах дымом и хвоей. Значит, ехал верхом через перелесок, а не через тракт. Значит, не хотел встретить никого из своих.

— Я слышал, — сказал он.

— Что именно?

— Про сапоги. — Он не вошел, остался на пороге. — И про то, что ты отказала.

— Я не отказала. Я переобула мальчика и отправила его туда, где его не продадут стае за красный кант.

Он чуть прищурился, и я поняла, что он не понял. Или не хотел понять. Для альфы дар — это крючок. Для травницы — это дыра в работе.

— Лада, — он сделал шаг назад, не вперед, отметила я. — Реестр долга. Ты считаешь, что я должен тебе три тысячи.

— Не должен. Совет должен. Ты подписал, не совет. — Я вынула из-под стола лист и протянула ему. — Но ты можешь отказаться от подписи, и тогда мы будем считать иначе. У меня есть копия, Никита заверил.

Он взял лист и держал его двумя пальцами, как чужую вещь. Свеча бросала желтый отблеск на его скулу, и я заметила у него на виске маленький свежий порез — видать, поехал через низкие ели.

— Если совет не одобрит выплату из моей казны, — сказал он тихо, — я продам коня и клинок. Это мое. Не стая.

— Мне не нужен твой конь.

— Мне не нужен совет, — ответил он. — Мне нужна подпись Марьяны. Без нее вязь не снять. Вера обещала, что сегодня к вечеру хранительница будет здесь.

— Вера много чего обещает. — Я взяла у него лист обратно. — Марьяна приедет, если ты напишешь ей сам, не через Веру. И если в письме будет не просьба, а приказ стаи как альфы. Тогда совет не успеет зажать ей рот.

Он смотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не упрямство, а усталость. Усталость человека, который привык решать за других и вдруг понял, что никто из этих других его не слушает.

— Я напишу, — сказал он.

— Сейчас. За моим столом. — Я посторонилась. — И перо не бери мое, у меня в ящике твое старое лежит. Ты его в прошлом году уронил, когда полез за мятой на верхнюю полку.

Он вошел. Впервые за шесть лет он сел за мой рабочий стол не как муж, а как человек, которому дали стул. Я поставила перед ним чернила, достала из нижнего ящика его собственное перо — дубовое, с медным наконечником, стершимся с одной стороны, — и положила