Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

Кабинет сразу же стал тесным.

— Анфиса Петровна, там пара парней, распорядитесь, пожалуйста, чтобы лавку из зала занесли, — попросила Белозерова. — А вы садитесь, садитесь, Анна Викторовна, в ногах правды нет.

Вскоре дамы скинули салопы и расположились на лавке. Анфиса Петровна сбегала куда-то и принесла еще три чашки. Дамы отказываться не стали. Я допивала свой чай и молчала. Они тоже.

Арсеньева смотрела на меня со своим обычным выражением холодного любопытства. Покровская — внимательно и спокойно, словно человек, привыкший видеть в других людях лишь проводников воли божией, на которую гневаться грех, остается лишь смириться. Смириться не в смысле подчиниться, а в смысле — принимать как данность, вроде погоды.

— Когда я привезла Игната и мне сказали, что вы ушли в спальню к больным девочкам и вот уже больше часа оттуда не выходите, я поняла, что вы, Анна Викторовна, действительно переменились после болезни, и это не просто слова, — начала Белозерова, отставив пустую чашку. — Как поняла и то, что вы со своей недавней болезнью считаться не намерены. Поэтому я поехала к Елизавете Михайловне.

Арсеньева улыбнулась.

— Мы посовещались и решили, что было бы крайне неловко позволить вам себя извести именно сейчас, Анна Викторовна. Когда вы только-только сделались интересны, а город боится поверить, что у супруги губернатора есть голова на плечах.

Вчера я была пустым местом, сегодня меня жаль терять, к Пасхе, глядишь, удостоюсь звания украшения светлоярского общества.

— Тронута вашей заботой, Елизавета Михайловна. Как и тем, что вы лично готовы проследить за сохранностью городского имущества в моем лице. Признаться, я думала, на сегодня у вас найдутся более приятные дела.

— Найдутся, разумеется. Но чего не сделаешь ради родного города.

— Я вам этого не забуду.

— Я и не рассчитывала.

Покровская, с неодобрением слушающая нашу пикировку, негромко заметила:

— Сироты — божьи дети. Негоже стоять и смотреть, как больной ребенок мучается.

— У нас, Анна Викторовна, был выбор, — продолжала Белозерова. — Или приехать сегодня помогать вам, или приехать завтра ходить за вами.

— Я еще не настолько плоха, чтобы за мной ходить.

— Пока, — сухо заметила Арсеньева.

— Дамы, — укоризненно покачала головой Белозерова. Повернулась ко мне. — Анна Викторовна, не стану уверять вас, будто мы многое умеем. Конечно, все мы по мере сил ходили за больными родственниками, но не более того. Однако и просто смотреть на происходящее не пристало. В Петербурге уже несколько лет действует община сестер милосердия, под самим высочайшим покровительством. В Москве тоже — как во время холеры повелось, так и сейчас продолжается. Если в столицах дамам не зазорно ходить за больными, то нам в Светлоярске тем более зазорно быть не должно. Особенно когда речь идет о сиротах.

— И о губернаторше, которая решила умереть от усердия раньше, чем город привыкнет к ее новому облику, — добавила Арсеньева.

— Елизавета Михайловна, — мягко укорила ее Покровская.

— Что? Я о пользе дела. Мертвые благотворительницы крайне неудобны в обращении.

Я едва подавила смех — а то бы обрызгала всех чаем.

— Постараюсь не доставлять вам такого неудобства.

— Вот и славно, — сказала Белозерова. — Три дамы могут не так много, поэтому мы привезли не только себя.

Она обернулась к смотрительнице.

— Анфиса Петровна, с нами два парня — ходить за мальчишками, и две девки. Все крепкие, небоязливые. Снедь для них занесли на кухню с заднего двора, распорядитесь только, чтобы им готовили и кормили.

— С превеликим удовольствием, Софья Андреевна.

У меня отлегло от сердца. Руки! Они привезли рабочие руки!

А Белозерова снова смотрела на меня.

— Вы, Анна Викторовна, кажется, лучше нас понимаете, что здесь нужно. Благодаря вашей бабушке или какому иному счастливому обстоятельству — не мое дело. Научите нас. Что мы можем делать, чего не должны касаться и как не разнести болезнь по всему дому.

— Софья Андреевна, я правильно понимаю, что вы и сами собираетесь ухаживать за детьми? — на всякий случай уточнила я. — Вы сознаете, во что ввязываетесь?

Арсеньева фыркнула прежде, чем Белозерова успела ответить.

— Мы здесь вроде все и замужем побывали, и детей всем хоронить доводилось, а кто-то и родителей дохаживал. Евдокия Степановна за отцом Павлом четверть века и чего только не навидалась. Так что, если в этой комнате и есть дама, за которую следует беспокоиться… — Она улыбнулась.

Я вернула ей улыбку.

— Тогда, надеюсь, вы привезли и фартуки, и косынки. Одевайтесь и пойдемте. — Я повернулась к смотрительнице. — Анфиса Петровна, распорядитесь, пожалуйста, чтобы принесли еду Глашке и Луке Семеновичу. Они, конечно, похлебки поели, но все же это несерьезно для того, сколько они сделали.

Смотрительница коротко глянула на Покровскую.

— Пост не человекоубийство, — сказала Евдокия Степановна. — Те люди сегодня не бездельем тешились, а сиротам служили. Грехом будет, если они от немощи свалятся. Пусть поедят постного, сколько нужно.

Смотрительница ушла распоряжаться. Дамы облачились в фартуки и косынки.

— Ведите, Анна Викторовна, — сказала Белозерова.

Арсеньева и в холщовом фартуке с косынкой умудрялась выглядеть так, будто ее наряд — последний крик столичной моды. Белозерова стала походить на хозяйку перед работой, хоть сейчас к закруткам ставь. Покровская, пожалуй, не изменилась вовсе.

Я попросила Анфису Петровну проводить парней к палате мальчиков и передать Луке Семеновичу, что это его подмога, пусть учит. Унтеру не впервой. А я потом проверю, как научил.

Дам я проинструктировала по пути к палате. Начала с санитарного режима.

— Мне на черной кухне пришлось наводить похожие порядки. — заметила Арсеньева. — Там, правда, была не зараза, а кухарка, которая считала, что одна тряпка годится и для стола, и для пола.

— Ее, часом, не Федорой звали? — не удержалась я.

— Машкой.

Одна порода, видимо. Как-нибудь в другой раз, когда выдастся возможность, надо будет спросить, удалась ли дрессировка.

У самых дверей девичьей спальни нас догнала тощая девчонка с подносом.

— Анфиса Петровна велела Глашке отдать.

А себе-то я попросить забыла, дамы сбили с мысли. Ладно, червячка заморила, остальное потом.

— Дальше не ходи, я сама