Использованная жена дракона. Дети без имени - Майкл Скофилд

Не ждали.

Решили.

— Где Ровен? — спросила она.

Вейра не сразу ответила.

— Лорд Таргард извещен.

— Я спросила, где мой муж.

Слово «муж» повисло между ними нелепо, как чужая вещь в комнате мертвых. Ирсена почувствовала это сразу. Муж должен был быть здесь. Не после. Не когда совет закончит решать. Не когда хранительница принесет бумаги.

Здесь.

Рядом с ней.

У ложа. У двери. Между детьми и теми, кто протягивал к ним руки.

— Он разговаривает с советом, — сказала Вейра.

Ирсена закрыла глаза.

Не от слабости.

От того, что открытыми глазами это было не вынести.

Снаружи послышались шаги.

Тяжелые. Быстрые. Знакомые.

Сердце, измотанное родами и страхом, дернулось так больно, будто его ударили изнутри.

Дверь открыли.

Ровен Таргард вошел в комнату, и все остальные сразу стали тише.

Он был в черном дорожном камзоле, хотя из замка никуда не уезжал. На плече — застежка с гербом рода, дракон, сомкнувший крылья над пламенем. Белая прядь у виска выбилась из перевязи, лицо казалось высеченным из серого камня.

Ирсена помнила это лицо другим.

Не мягким — Ровен никогда не был мягким. Но живым. Сдержанным, внимательным, иногда усталым. В редкие ночи, когда совет не стоял между ними невидимой стеной, он мог смотреть на нее так, будто видел не дар, не фамилию, не расчет брака, а женщину.

Сейчас он смотрел так, как смотрят на поле после битвы.

Оценивая потери.

— Где дети? — спросил он.

Ирсена не поняла, к кому обращен вопрос, пока Вейра не ответила:

— В соседней комнате. Живы. Но отклик крови не подтвердил право на немедленное внесение.

Ровен повернул голову к ней.

— Что значит «не подтвердил»?

Вейра раскрыла книгу.

— Нестабильный знак. Родовое пламя приняло мальчика с задержкой, девочка дала искажение. Варрская кровь вмешалась сильнее ожидаемого.

Ирсена услышала главное.

Не «слабые».

Не «без дара».

Искажение.

Вмешалась.

Значит, отклик был.

Значит, они лгали даже в формулировках.

— Ровен, — сказала она.

Он посмотрел на нее.

Только теперь. По-настоящему.

Его взгляд задержался на ее лице, потом скользнул к скомканным простыням, к ее рукам, к следам крови, к мокрым волосам, прилипшим к вискам. На миг в его глазах что-то треснуло. Не нежность. Не ужас. Скорее внезапное понимание, что решение совета имеет тело. И это тело лежит перед ним, обессиленное, но еще живое.

— Они забрали детей, — сказала Ирсена. — Принеси их.

Ровен молчал.

Всего несколько ударов сердца.

Потом повернулся к Вейре:

— Я хочу видеть результаты обряда.

Ирсена почувствовала, как внутри все остановилось.

Не детей.

Он попросил не детей.

Результаты.

Вейра едва заметно кивнула, будто получила именно тот ответ, которого ждала.

— Конечно, милорд.

— Ровен, — повторила Ирсена.

Теперь в ее голосе не было ни просьбы, ни боли. Только имя. Последнее, что еще связывало их напрямую, без совета, без рода, без закона.

Он не подошел.

— Ирсена, сейчас нужно действовать осторожно.

Она смотрела на него, и комната постепенно становилась очень четкой.

Вот жаровня. Вот книга. Вот лекарь с серыми пальцами. Вот Вейра, спокойная, как закрытая дверь. Вот Ровен — ее муж, отец ее детей, лорд драконьего рода.

И вот расстояние между ними.

Всего несколько шагов.

Целая жизнь.

— Осторожно? — спросила она.

Он сжал челюсть.

— Если отклик спорный, совет может потребовать полной изоляции детей до второго обряда.

— Они новорожденные.

— Я знаю.

— Нет, — сказала Ирсена. — Если бы знал, ты бы сейчас держал их на руках. А не говорил словами совета.

Он вздрогнул. Едва заметно, но она увидела.

Вейра закрыла книгу.

— Именно поэтому мы предлагаем решение, которое позволит избежать худшего.

Ирсена медленно повернулась к ней.

— Какое еще решение?

Вейра достала из книги сложенный лист. Плотная бумага. Родовая печать. Уже приготовлено. Уже написано.

До родов.

До первого крика.

До ее крови на простынях.

— Добровольное отречение Ирсены Варр от места в доме Таргардов, — сказала Вейра. — С сохранением права личной опеки над младенцами до достижения ими возраста повторной проверки.

Ровен резко посмотрел на нее.

— Это не обсуждалось.

— Обсуждалось, милорд. На случай нестабильного отклика.

— Я не давал согласия на отречение.

— Оно не требует вашего согласия, если подписывает сама Ирсена Варр.

Ирсена смотрела на лист.

Добровольное.

Вот как они называли дверь, за которой стояла стража.

— А если я не подпишу? — спросила она.

Вейра положила бумагу на край небольшого столика рядом с постелью.

— Тогда совет заберет детей до выяснения. Вас отстранят от них как источник нестабильной крови. Возможно, временно. Возможно, нет.

— Вы не посмеете.

Вейра наклонилась чуть ниже.

— Уже посмели.

Эти два слова были страшнее угроз.

Потому что в них не было злобы.

Только факт.

Ирсена посмотрела на Ровена.

Сейчас, подумала она. Сейчас он скажет нет. Сейчас оттолкнет бумагу. Сейчас прикажет привести детей. Сейчас вспомнит, что власть нужна не для того, чтобы сидеть во главе зала, а чтобы остановить чужую руку, когда она тянется к твоему дому.

Ровен стоял неподвижно.

Белая прядь падала ему на щеку. Пальцы правой руки сжались на рукояти родового кинжала. На лице — борьба, злость, неверие.

Но не решение.

— Ровен, — сказала Ирсена в третий раз.

Он закрыл глаза.

На одно мгновение.

И в этом мгновении она все поняла.

Он искал выход, который устроит всех. Совет. Род. Закон. Его самого. Может быть, даже ее.

Но не детей.

Не так, как искала бы она.

Потому что мать не ищет решения, которое устроит тех, кто держит младенцев за стеной.

Мать ищет дверь.

— Подпишете, — сказала Вейра мягко, — и через час дети будут у вас. Вы покинете замок до рассвета. Получите содержание, дом на южной дороге и охрану до границы.

Ирсена усмехнулась.

— Выгоняете меня с подарками?

— Спасаем от суда.

— Нет. Вы спасаете себя от свидетеля.

Вейра впервые перестала улыбаться.

Ровен шагнул к столу.

Ирсена задержала дыхание.

Он взял бумагу.

Сжал ее так, что край хрустнул.

— Это слишком, Вейра.

Слишком.

Не «невозможно».

Не «я запрещаю».

Слишком.

Ирсена вдруг устала так сильно, что почти перестала чувствовать тело. Устала от жара, крови, родов, боли, чужих формулировок, мужского колебания, старых женщин с книгами и молодых стражей за дверью.

Но больше всего — от надежды.

Надежда оказалась самым жестоким в этой комнате.

— Дайте перо, — сказала она.

Ровен резко повернулся.

— Ирсена.

Она посмотрела на него без ненависти.

Ненависть была бы легче. В ней есть огонь, она держит спину прямо. А сейчас внутри было нечто куда хуже — ясность.

— Ты не остановишь их.

Он побледнел.

— Я разберусь.

— Потом?

— Сейчас не время ломать родовой закон.

— Конечно, — тихо сказала Ирсена. — Сейчас всего лишь