Свобода без корсета - Людмила Вовченко

ткани, провела пальцами по срезу, сжала, отпустила.

— Это не наша партия.

Аделин кивнула.

— Да.

— Что можно сделать за два часа?

Николя застонал:

— За два часа можно только молиться.

— Прекрасно, но молитвы плохо смотрятся в пресс-релизе.

Маргарита прищурилась, обошла модель вокруг, присела, посмотрела на боковой шов, потом на спину.

— Убираем внутренний слой.

Аделин ахнула.

— Он держит силуэт.

— Он его убивает. Ставим мягкую ленту по косой, переносим нагрузку сюда, — Маргарита коснулась пальцем линии от лопатки к талии, — и открываем движение. Платье должно идти за телом, а не брать его в заложники.

Николя замер.

— Но задумка была в архитектуре.

— Николя, если женщина в платье не может вдохнуть, это не архитектура. Это недвижимость.

Одна из швей прыснула. Тут же закашлялась, пряча улыбку.

Маргарита заметила, но сделала вид, что нет.

— Аделин, справитесь?

Та уже смотрела на платье не с ужасом, а с профессиональным азартом.

— Если снять слой аккуратно, можно успеть. Но нужно две пары рук.

— Три. Возьмите Лили и Мари. Николя пусть не мешает.

— Я креативный директор!

— Именно поэтому не мешайте особенно выразительно.

Николя обиженно отвернулся, но спорить не стал. За десять лет работы с Маргаритой он научился отличать моменты, когда она была просто язвительной, от моментов, когда лучше было лечь на пол и притвориться ковром.

Маргарита прошла дальше.

Выход номер пять сидел плохо. Выход номер двенадцать был слишком хорош для середины показа и грозил украсть финал. Выход номер девять требовал других туфель. Выход номер двадцать один был прекрасен, но модель в нём выглядела так, будто её заставили выйти замуж за налоговую декларацию.

— Что с лицом? — спросила Маргарита у девушки.

Та испуганно моргнула.

— Простите?

— Платье сидит. Ткань работает. Волосы нормальные. А лицо такое, будто вы увидели бывшего с новой девушкой и поняли, что она моложе, но глупее.

Модель не выдержала и улыбнулась.

— Оно колется.

— Где?

— Под рукой. Здесь.

Маргарита сунула пальцы под пройму, нахмурилась.

— Кто поставил такую отделку на внутренний шов?

Молчание.

В углу кто-то очень захотел стать невидимым.

— Имя?

Аделин вздохнула.

— Это была идея стилистов. Для фактуры.

Маргарита медленно повернулась к группе стилистов, стоявших у стола с украшениями. Те дружно сделали вид, что изучают заколки.

— Фактура должна радовать глаз, — сказала Маргарита. — Не подмышку. Запомните, пожалуйста, эту смелую мысль. Мы всё ещё шьём для живых людей, не для манекенов, которые умерли красиво.

Она сняла булавку с манжеты Аделин, сделала отметку.

— Переделать. Если модель будет на подиуме думать о натёртой коже, зритель увидит не роскошь, а страдание. Страдание мы продаём только в рекламной кампании духов, и то дозированно.

В зале тихо засмеялись.

Работа пошла быстрее.

Маргарита двигалась между людьми, как дирижёр между секциями оркестра. Она не рисовала эскизы и не стояла у швейной машины. Её талант был другим. Она видела всю систему сразу: где ткань спорит с кроем, где идея не выдерживает бюджета, где красота мешает телу, где клиентка купит мечту, а где только сфотографируется рядом и уйдёт к конкурентам.

Она могла за три минуты понять, почему коллекция разваливается. За пять — кого надо успокоить, кого прижать, кого похвалить, кого выгнать из комнаты. За десять — превратить хаос в план.

За это её ненавидели.

За это же её держали.

Ближе к одиннадцати господин Ренье, финансовый директор модного дома, вошёл в переговорную с видом человека, который принёс плохие новости и заранее ими гордится.

Переговорная была стеклянной, длинной, холодной. На столе лежали распечатки бюджета, планшеты, образцы тканей и тарелка с миндальным печеньем, к которой никто не прикасался. За окном Париж сиял мокрыми крышами, как будто у города не было проблем с поставками, перерасходом и чужими амбициями.

Ренье положил папку перед Маргаритой.

— Мы выходим за пределы бюджета на двенадцать процентов.

— Я знаю.

— Это недопустимо.

— Жан-Пьер, вы говорите это таким тоном, будто бюджет — девственница из хорошей семьи, а я испортила ей репутацию.

Николя, сидевший напротив, подавился водой.

Ренье поправил очки.

— Я говорю о цифрах.

— А я о том, что цифры нужно понимать, а не поклоняться им. Где перерасход?

— Ткани, ручная отделка, аренда зала, свет.

— Свет оставляем. Без света коллекция будет выглядеть как семейная тайна. Аренду не трогаем. Ткани не трогаем. Ручную отделку сокращаем на три выхода.

Николя вскинулся:

— Нет!

— Да.

— Это разрушит концепцию.

— Николя, концепцию разрушит банкротство. Поверьте, оно плохо сочетается даже с кутюром.

Она быстро открыла папку, провела пальцем по строкам.

— Здесь. Здесь. И здесь. Убираем часть вышивки, заменяем фактурой ткани. Клиент не заметит отсутствия сорока часов ручной работы на манжете, если рукав будет двигаться красиво.

— Но пресса…

— Пресса напишет то, что мы ей дадим. Мы не говорим: «сократили отделку». Мы говорим: «новая чистота линии, переосмысление роскоши через движение и свет». Поль!

Дверь приоткрылась. Поль появился мгновенно, словно жил в коридоре.

— Да?

— Запишите эту фразу. Потом отдайте PR. Пусть сделают вид, что придумали сами.

— Да, мадам.

Ренье посмотрел на неё поверх очков.

— Вы невозможны.

— Вы уже второй за сегодня. Надо завести табличку.

— Иногда мне кажется, что вы не руководите модным домом, а ведёте военную кампанию.

Маргарита улыбнулась.

— Ошибаетесь. На войне люди хотя бы понимают, что ставки высоки.

К полудню журналисты уже толпились в белом зале для презентаций. Столы с водой, кофе и миниатюрными пирожными выглядели мирно. Сами журналисты — нет. У каждого в глазах сидел вопрос, который он мечтал превратить в скандал, цитату или хотя бы заголовок.

Маргарита вышла к ним в чёрном платье и светлом жакете, без папки, без суеты, с выражением вежливой готовности кого-нибудь похоронить, если потребуется.

— Мадам Лакруа, — первой подняла руку журналистка из модного онлайн-журнала, — говорят, ваша новая коллекция уходит от декоративности в пользу удобства. Это не слишком коммерческий ход для дома с такой историей?

— Удобство стало коммерческим ходом только потому, что мода слишком долго считала дискомфорт признаком высокого вкуса.

В зале зашевелились.

— То есть вы против высокой моды?

— Я против одежды, которая ненавидит женщину. Высокая мода тут ни при чём, она просто иногда стоит рядом и делает вид, что не заметила.

Кто-то засмеялся. Кто-то быстро