Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Я смотрю на неё, в упор.

— Почему?

— Он… очень стар, — она подбирает слова с осторожностью, словно пробует их на вкус. — Его мировоззрение сложилось в другую эпоху. Буквально, а не метафорически. Он живёт по личному кодексу, который направлял его столетиями, и этот кодекс пропитан традициями. Он родом из времён, где мужские и женские роли были незыблемы, и он не собирается ничего в себе менять.

— Но он согласился на эту работу?

— Согласился.

— И проблем не будет?

Она молчит, и в этой тишине я считываю всё, что она не решается сказать. Ей не плевать. Это видно по тому, как дёрнулся уголок её рта, как она сильнее вцепилась в папку. Ясмин Байард — кремень, она профессионально безразлична к кому угодно, но только не к тому, кто сейчас должен войти в эту дверь.

— Он выполнит задание, — заверяет она. — Его репутация безупречна. Он никогда не проваливал защиту.

— Я спрашивала не об этом.

— Он будет профессионален. Всё, что он думает об этом тандеме, он оставит при себе. Обещаю.

Я решаю оставить это.

— А что он за существо? Вы не сказали.

На её лице промелькнуло что-то похожее на гордость.

— Мы называем их «стальными серафимами».

Я перекатываю эти слова на языке. Стальные. Серафимы.

— Ни разу не слышала.

— Единицы слышали. Их всего двенадцать во всем мире. Он сам расскажет больше, если вы осмелитесь спросить.

Вопросов — море. Но я даже не знаю, с чего начать, поэтому молчу.

Ясмин подливает себе кофе. Я отказываюсь — руки и так дрожат. В груди уже десять дней сидит этот проклятый кашель, изматывающий, как и вся эта ситуация. Я натягиваю рукава на запястья и гляжу в окно. Улица внизу — серая, тоскливая, обыденная.

Мама даже не знает, что я здесь. Думает, я всё ещё торчу на связи с АБМ удаленно, тяну время и ещё не решилась на третью попытку.

Ясмин пододвигает бумаги и монотонно зачитывает пункты. Параметры контракта, гарантии «Монстра» — и их отсутствие. Она тычет пальцем в раздел внизу: учитывая специфику места и ноль связи под землёй, агентство умывает руки, если внутри туннелей что-то пойдёт не так.

Я черкаю подпись, не торгуясь. Я и так знала. За то, что происходит в тех туннелях, отвечаю только я.

Ясмин была в середине фразы, когда внезапно оборвала речь.

Её взгляд устремился к двери.

Воздух в кабинете внезапно сгустился, отчего у меня мурашки побежали по спине. Я развернулась в кресле.

Дверь приоткрылась.

Он развернул плечи, чтобы втиснуться в проем. Это первое, что врезалось в память — то, как он подстраивался под пространство, как будто привык жить в мире, построенном для существ вдвое меньше него. Потом он вошёл, распрямился во весь рост, и я поняла, почему комната вдруг стала казаться тесной и чужой.

Он огромен. Более двух метров чистой, холодной мощи. Ширина плеч — монументальная, структурная, ведь там нет ни грамма живого мяса, ни мышц, ни чего-то органического. Он собран из сцепленных стальных плит, серебристо-серых, с четко очерченными швами и суставами на шее и руках. Каждая линия кричит о том, что он был сконструирован, а не рождён.

Его лицо — безупречная стальная маска. Никаких эмоций, никаких глаз — лишь две узкие прорези, а в глубине, за ними — ровное, пугающе холодное серебряное сияние. Я годами изучала человеческие лица, пыталась читать их как открытые книги, но это… это лицо не даёт ничего. Потому что его нет.

За его спиной — плотно прижатые к стальному корпусу крылья. Тоже из стали. Вот этого я точно не ожидала.

— Кастиен, — Ясмин поднимается. — Благодарю, что пришли.

— Ясмин.

Его голос — это два тона, наложенные друг на друга: низкий, вибрирующий гул, будто где-то глубоко внутри его металлической груди живёт второе, резонирующее эхо.

— Позвольте представить вашего клиента, — она указывает на меня. — Джесса Холлоуэй.

Он медленно поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Его прорези-глаза впиваются в мои, и он не моргает. Я держусь. Я видела немало мужиков, которые использовали взгляд как оружие, и меня не так-то просто заставить отвести глаза. Но это другое. В его взгляде нет ни капли агрессии. Только сфокусированное, абсолютное, ледяное внимание.

Он не тянет руку. Он даже не удостаивает меня приветствием. Он застыл на краю стола, изучая меня так, словно я — какая-то досадная проблема, свалившаяся на его голову без приглашения.

Я не боюсь. Я фиксирую это как факт, как данные — холодная информация о ситуации. Передо мной более двух метров стали, тишины и какого-то запредельного безразличия.

Но, чёрт возьми, он — именно то, что мне нужно.

Он не дышит. Его кожа — если это можно назвать кожей — не истечёт кровью. Какие бы кошмары ни прятались в тех туннелях, ловушки, что убивают, травят или топят… ничто из этого не возьмёт его.

У неё голубые глаза и волосы цвета неонового синего — это не может быть натуральным, ведь я никогда прежде не видел у людей волос такого оттенка.

Я стою, не сводя с неё взгляда. Я осознаю, что Ясмин что-то говорит, но мой процессор не может обработать ни единого её слова.

Она крошечная. Метр пятьдесят ростом, может, чуть больше — это значит, что она едва достаёт мне до груди. Она стройная, но при этом у неё такие изгибы, которые мои сенсоры регистрируют без моего на то разрешения: облегающий пуловер подчёркивает формы груди и талии, а кожаные брюки сидят так плотно, словно это её вторая кожа. Она стоит, вцепившись пальцами в край стола, её голубые глаза прикованы к моим, и она не шевелится.

Обычно люди двигаются, когда я вхожу в комнату. Они отодвигаются на стульях или начинают судорожно разглядывать что-то другое.

Но она не отвела взгляд. Она просто наблюдает за мной — спокойная, выжидающая.

Я стоял перед римскими папами, военачальниками, кондотьерами и людьми, которые отдавали приказы о массовых убийствах, сидя за золочёными столами. Но я ни на кого из них не пялился так, как сейчас на неё. Я словно каталогизирую её, и не могу остановиться. Она — самое необычное человеческое существо из всех, что я видел, и я твержу себе, что дело только в этом. Новизна. Данные. Что-то, что нужно занести в лог и забыть.

Я знаю, что лгу самому себе, и отправляю этот факт в папку