Темнейшее искусство - Карина Халле
Потом она расплывается в улыбке.
— Сатурна. Конечно. Моя дочь.
Я едва не падаю на колени. Собравшись, сажусь на стул рядом и беру её за руку. Рука тёплая, пальцы сжимают мои довольно крепко, и это даёт мне понять, что, несмотря ни на что, с ней всё хорошо.
— Прости, что меня не было всю неделю, — говорю я. — Я была в школе.
Она хмурится.
— Хорошо. А ты не слишком взрослая для школы?
— В университете, — напоминаю я. — Помнишь, я теперь в Коллегии Мортис. Только в будни. А на выходные всегда буду возвращаться.
Она хмурится ещё сильнее.
— Тебя не было несколько месяцев.
Я качаю головой; страх снова подкрадывается ледяными пальцами.
— Нет. Нет, всего неделю. Я уехала в понедельник, а сегодня суббота. Даже меньше недели.
Она отворачивается и выпускает мою руку.
— Мне было так одиноко. Только твой отец и Гибсон составляли мне компанию.
— Последние несколько дней, да, — говорю я с мольбой. — Гибсон и отец о тебе заботятся. Но я буду приезжать каждые выходные, насколько это будет возможно.
На самом деле мне сделали особое исключение, поскольку я ухаживаю за матерью, и я не уверена, насколько могу им пользоваться. Большинству студентов не удаётся бывать дома так часто, как мне. У них есть каникулы: несколько недель летом, а зимой — на Ночь Завесы и Новый год. В остальное время полагается оставаться на Мортуа. Но когда я упомянула Карантису, что за матерью ухаживаю только я, он разрешил мне по необходимости ездить домой на выходные, если это не будет мешать учёбе, в том числе предстоящим Полуночным занятиям по субботам.
— Хорошо, — наконец говорит мать, остановив взгляд на отцовском черепе. И тут я замечаю, что он сдвинулся. Прежде смотрел на море, а теперь повёрнут скорее к ягодным зарослям, и пыль вокруг нарушена. Вообще черепа по возможности полагается не тревожить — во всяком случае, череп хозяина дома. С Мореной я, разумеется, это делаю довольно часто.
— Всё в порядке? — спрашивает Гибсон, входя в дом со шляпой в руках.
— Всё просто прекрасно, — говорит мама, но слова тусклые, пустые.
Я похлопываю мать по руке, встаю и подхожу к Гибсону.
— Ты уверен, что с ней всё хорошо? — шепчу я.
Он трёт лоб основанием ладони.
— А почему нет?
— Потому что я впервые оставила маму одну? — говорю я. — Ей кажется, что меня не было гораздо дольше.
— Для неё время идёт не так, как для нас с тобой. — Он едва заметно улыбается. — Всё настолько хорошо, насколько возможно. Она по тебе скучает, ты для неё весь мир, и впервые тебя нет рядом постоянно. Но, сама видишь, она не страдает.
Я оглядываюсь на неё. Она опять напевает себе под нос, на вид довольная. Вина сжимается в груди кулаком, но я проглатываю её. Приходится, иначе я, наверное, так и не уеду.
Следующие несколько часов проходят без происшествий. Гибсон уходит к себе, в крошечную хижину в лесу, минутах в пятнадцати отсюда, а я хлопочу по дому. Дел ещё много, и хотя с самым необходимым Гибсон справляется, женской руки тут не хватает. Я вытираю пыль, скребу и мою, чиню мамину одежду — мама начала, но забыла. Потом привожу в порядок весь дом и готовлю ей обед.
Когда она поела, я уговариваю её прогуляться до воды. По дому она медленно шаркает сама, но на улице мне приходится крепко держать её под руку: равновесие подводит, и я боюсь, что она оступится.
— Я беспокоюсь, — говорит она, и ветер откидывает назад её седеющие волосы.
— О чём? — спрашиваю я, крепче сжимая её руку.
— О моей матери. Она ведь ещё жива?
— Нет, — отвечаю я. Гибсон говорит, что нужно всегда подыгрывать ей и не поправлять, и иногда я так и делаю, когда речь об отце или Морене. Но не о людях, которые умерли давным-давно, особенно если мама не выглядит расстроенной. — Нет, твоя мать умерла уже очень давно.
— А моя бабушка?
— Её тоже нет в живых, — говорю я. — Я даже не успела с ней познакомиться.
Она качает головой, но, к моему облегчению, не выглядит слишком огорчённой.
— Странно, я вчера с ней разговаривала.
— Может, и разговаривала, — говорю я. — Её дух мог заглянуть в гости.
— Она пыталась меня о чём-то предупредить, — продолжает мама, и складка между её бровями углубляется. — Сказала… сказала, нам нужно ей помочь. Что мёртвые становятся беспокойными. Что им не дадут покоя.
По позвоночнику ползут ледяные пальцы.
— Думаю, нам пора в дом.
Вернувшись, я усаживаю её на место и пытаюсь отделаться от жути, которую оставили её слова. Половина того, что она говорит, лишена смысла; этот раз ничем не отличается от остальных. Ещё немного хлопочу, а когда начинают наплывать мысли о школе, решаю спустить с чердака швейную машинку, чтобы забрать в Мортис и начать шить платья.
Лестница шаткая, но я ухитряюсь не упасть и оказываюсь под скатами крыши, у единственного маленького окошка, среди запаха старой шерсти и ещё более старого дерева. У дальней стены стоят мамины сундуки, а под ними — бабушкины. В детстве мне велели никогда их не открывать, и я ни разу не открывала. Запасные отцовские инструменты лежат в ящике у окна.
И, конечно, здесь мотыльки.
Сперва три. Потом пять. Потом больше, чем я могу сосчитать: вылетают из-за балок и из складок старой ткани, слетаются ко мне медленно и тихо, обмахиваясь крыльями.
— Ты вернулась, — говорит маленькая белая ночная бабочка. — Мы думали, вдруг не вернёшься.
— Конечно, вернулась, — говорит другой, усаживаясь мне на плечо. — Вы только посмотрите на неё. Она всё ещё здешняя.
— Всё ещё, — говорит третий. — Она всегда будет здешней.
Я осторожно касаюсь маленькой белой бабочки краешком пальца. Она прижимается к нему, шевеля пушистыми усиками.
— У себя на новом месте я встретила одну из вас, — шепчу я. — Она очень милая. Я в хороших руках. Вернее, крыльях.
— Как приятно это слышать.
Остальные рассаживаются, медленно взмахивают крыльями или умываются лапками. Полдюжины мотыльков на сундуках, на балке над головой, на рукаве моего платья — ждут, когда я с ними заговорю.
Я сажусь на пол чердака рядом со швейной машинкой и смотрю на них.
— Ну, — говорит серый мотылёк. — Рассказывай. Как всё прошло? Как первая неделя в школе?