Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

На моём плече неожиданно оказывается нежная рука.

— Ты не в безопасности здесь.

Я вытираю лицо под капюшоном и понимаю, что ритуал очищения завершён только наполовину. Чтобы закончить дело, им нужно отрезать её руки и ноги, положить её торс лицом вниз с конечностями, направленными к сторонам света, и поджечь останки.

Они вернутся, когда не найдут меня в «Перчатке».

— Но я не могу оставить её здесь в таком…

— У тебя нет выбора.

Снаружи мимо пробегают деревенские жители с факелами, их свет мерцает в мутных окнах.

— Она мертва, — говорит наёмник с большей настойчивостью. — Ты ничего не можешь для неё сделать сейчас. Но ты можешь спасти себя.

— Это моя вина…

— Это твои кинжалы? — Он указывает пальцем на тело. — Нет? Тогда ты не виновата. Идём.

Мужчина поднимает меня на ноги и практически тащит к двери. Уже на пороге я вырываюсь из его хватки и мчусь обратно к полкам. Я нащупываю шов, отпираю засов и протягиваю руку в скрытый отсек. Доставая бархатный мешочек, я прячу тяжесть королевских монет в карман своего плаща и бросаю последний взгляд на кровать.

— Я не могу её оставить.

Я произношу это, возвращаясь к наёмнику, и понимаю, что мы снова на улице, только когда холод пробирается через мои тапочки и голые руки. Мужчина ведёт меня обратно в переулок, и пока мы движемся в тени, он говорит со мной. Я не слышу его слов и вынуждена остановиться.

Скручиваясь, я задыхаюсь, пока меня рвёт, но в желудке нет еды. В следующий момент я понимаю, что спорю с наёмником, хотя не знаю, о чём мы вообще говорим.

— …в «Перчатке». Я должна, — слышу, как говорю я.

— Ты намерена всё усложнить, не так ли?

Тем не менее он ведет меня вперед в сторону таверны. Мы проходим довольно далеко, используя пересекающиеся боковые улочки, чтобы оставаться вне поля зрения, прежде чем я замечаю, что у него в руках по кинжалу. Как только я мельком вижу ещё пару мужчин, которые идут по главной улице с факелами, их мясистые лица, красные и искаженные яростью, мне не хочется находиться в этом жестоком мире наёмника…

Я снова останавливаюсь, но мужчина не замечает. Он продолжает идти.

Прислонившись спиной к стене одного из домов, я опускаю голову и борюсь за дыхание, вспоминая всех детей, которых я спасла, эти маленькие серые тела, которые я вернула к жизни с помощью того, что никогда не понимала. Затем я думаю о том, что с ней сделали.

Что если они решат убить всех, кому я помогла?

Наёмник снова оказывается передо мной, его тяжелые ботинки стучат как два камня по брусчатке.

— Что ты делаешь…

— Я должна сдаться. — Я вздрагиваю, волны страха накрывают меня. — Если они не убьют меня и не очистят деревню, они отправятся за детьми, которым я помогала при рождении…

— Ты с ума сошла? — резко отвечает он.

Я представляю всех детей, которых вернула к жизни, в том возрасте, в котором они сейчас, и вижу их такими же, как Мар: их глаза, рты и внутренности проткнуты ножами, сердца и легкие вырезаны и сожжены, их тела выставлены на рыночной площади для очередного костра. Дым, который поднимется от изуродованных тел, должен стать знаком того, что очищение прошло успешно, и чёрная магия ушла.

— Ты не понимаешь, что я сделала, — говорю я. — Все эти семьи… они убьют детей, если…

— Ты действительно думаешь, что это связано с тобой? — его голос резок. — Толпе нужен козел отпущения для их страхов. Я не знаю, что ты сделала с их детьми, но они не тронут своих. Они охотятся на тебя, потому что ты не важна, и то же самое касается твоей подруги. Вы обе — ничто, так что вы — легкая жертва.

Я выдыхаю, как будто он ударил меня в живот.

Наёмник хватает меня за руку и тянет вперед, но я вырываюсь.

— Отпусти меня, мне нужно на площадь…

— Ты переживёшь это, хочешь ты этого или нет…

— Какое тебе дело!

Наёмник разворачивается и почти засовывает своё лицо под мой капюшон.

— Однажды я совершил благородный поступок, и он обернулся проклятием, которое я сам на себя навлек. Оно разрушило мою жизнь. Ты явно не понимаешь, как устроен этот мир, так что я не позволю тебе повторить ту же ошибку. Никогда не жертвуй собой ради другого. Выживание — всё, что имеет значение, и ты поблагодаришь меня за это утром. Когда ты всё ещё будешь жива.

Сдерживая всхлип, я зажмуриваюсь, как будто могу заставить всё это исчезнуть.

— Я не хочу жить в этом мире.

— Я тоже.

Пока наёмник тащит меня за собой, я слишком рассеяна и безразлична, чтобы продолжать спорить. Но когда мы подходим к переднему углу «Перчатки» и останавливаемся, я заставляю себя сосредоточиться.

— Ты остаешься здесь, — говорит он. — Что тебе нужно и где это лежит?

Поворачиваясь, я встаю на цыпочки и заглядываю в одно из непрозрачных окон. Я мало что вижу, но ничего не движется, нет ни голосов, ни звуков внутри. Всё, о чем я могу думать — это те четверо мужчин с ножами, шагающих по главной улице. Убили ли они всех? Саллае Мэй и других женщин? Мистера Льюиса?

Наёмник топает ногой.

— Мы не можем терять больше времени. Нам нужно найти укрытие, прежде чем толпа разбредётся…

Не раздумывая, я отрываюсь от него и бегу вдоль фасада дома, остановившись у приоткрытой двери.

— Дражайшая луна на небесах, — шепчу я, пока наёмник ругается рядом.

Таверна разграблена: столы перевернуты, стулья разбросаны, кружки валяются на полу, повсюду лужи эля. В своём обычном месте мистер Льюис сидит на единственном стоящем предмете, как будто он наблюдал за вандалами с этого насеста.

Перед ним мерцает фонарь, свет играет на его удручённом пухлом лице.

Когда мистер Льюис смотрит на нас, он не проявляет ни малейшего удивления.

— Садись, — говорит он мрачно. — Чтобы я наконец смог рассказать тебе о твоей матери.

Я словно в бреду подхожу к мистеру Льюису и опускаюсь на скамью напротив него. Рядом с фонарем лежит покрытая пылью сумка, стоит довольно крупная коробка, а также нетронутая пивная кружка с элем. Лицо моего работодателя, вспотевшее и красное, становится задумчивым, и он смотрит куда-то мимо, кажется, не замечая ни меня, ни наёмника.

— Что насчет моей матери? — выдыхаю я, когда он молчит.

— Я не