Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

Я судорожно, часто киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он замечает жетон, висящий у меня на шее.

— Жить будешь в общем бараке, со своим отрядом, а не здесь. Я лично это проверю. Когда твой уродливый дружок оклемается, передай ему: в следующий раз я приду за костями. Если их не будет, парой синяков и сломанных рёбер он уже не отделается.

25

Он последний раз окидывает презрительным взглядом наше разгромленное убежище, бросает злобный взгляд на лежащего без сознания Сайруса, потом на меня, и, тяжело ступая, выходит. Его люди быстро, молча и деловито, словно грабители, выгребают все до единого сияющие камни из тайника. Небрежно кидают найденные кости мракоплавов в мешок и на руках выволакивают к выходу одного из своих, который так и не пришёл в себя после удара Сайруса.

Тишина. После их ухода она кажется оглушающей, почти физически давящей, вязкой. Воздух всё ещё пропитан тяжёлым запахом пота, застарелого страха и гнилостным, тошнотворным дыханием Гарта.

Несколько долгих секунд я стою неподвижно, всё тело сотрясает мелкая дрожь от пережитого ужаса и нечеловеческого напряжения. Пытаюсь осознать, что только что произошло, что мы получили – крошечную отсрочку неминуемой казни или шанс на спасение?

А потом леденящий, всепоглощающий ужас за Сайруса пронзает меня с новой, нестерпимой силой. Он так и лежит на полу, не двигаясь, в луже собственной крови, там, где его бросили эти звери.

Только бы жив… только бы он был жив — отчаянная, судорожная мысль бьётся в висках, заглушая всё остальное. Забыв про себя, про свой странный, чужой облик, я бросаюсь к нему.

Я падаю на колени рядом с Сайрусом, беззвучно молясь всем известным и неизвестным богам лишь о том, чтобы он дышал. Он не двигается, но я дрожащими, непослушными пальцами нащупываю слабый, едва уловимый пульс на его шее.

Слёзы облегчения, горькие и горячие, сами собой текут из глаз, смешиваясь с пылью и кровью на моих щеках. Он жив, ещё жив, но они его почти убили. Его тело – искалечено, лицо страшно разбито, тёмная кровь запеклась на губах и висках.

Я осторожно, кончиком чистого платка, стираю кровь с его разбитых губ; он едва дышит, прерывисто, с тихим стоном, от которого у меня разрывается сердце. Мне страшно даже прикасаться к нему сильнее, боюсь – он такой хрупкий сейчас, что в любую минуту может умереть. Почему, ну почему он такой упрямый, почему не попытался хотя бы выиграть немного времени, согласиться сразу… хотя, о чём я? Разве такой, как Гарт, оставил бы его в покое? Конечно, нет…

— Пожалуйста, только не умирай, Сайрус… не умирай, — шепчу я, и холод беспросветного отчаяния сковывает всё моё тело ледяным панцирем.

Тут я замечаю: его веки едва заметно подрагивают. Он с неимоверным трудом разлепляет губы, покрытые коркой запёкшейся крови, и шепчет так тихо, что я едва разбираю слова:

— Маска… дай… маску…

— Но зачем?…

— Она… поможет… — мне приходится почти прильнуть ухом к его губам, чтобы расслышать хоть что-то сквозь его мучительные хрипы.

Лихорадочно оглядываюсь по сторонам, ища маску, и тут же вижу её на полу, у самой стены, куда её со злостью отшвырнул Гарт. Очень хорошо, что он не знает истинной ценности этой вещи: это не просто причудливый декоративный элемент, а нечто гораздо большее.

Осторожно беру в руки тяжёлую, холодную маску и обращаю внимание на три камня, которые тускло, почти незаметно светятся на её внутренней части. Похоже, именно они как-то помогают Сайрусу сохранять остатки его способностей здесь, в этом проклятом, безжизненном месте. И тут мне в голову приходит идея.

Гарт забрал все остальные наши камни, но здесь, в маске, их три… я ведь могу… я должна попытаться!

Держа маску перед своим лицом, я, отбросив все сомнения, начинаю «распутывать» сложные слои света, заключённые в тирсах. От дикого волнения и бешено колотящегося сердца это даётся мне с огромным трудом, пальцы не слушаются, и я раз за разом срываю тонкий процесс на самом последнем, решающем этапе, когда сокрытое зерно света внутри должно высвободиться, вспыхнуть.

Ну пожалуйста… ещё немного…

Источник внутри меня буквально кипит, отдавая последние крохи, сила уходит слишком быстро, утекает, как вода. Похоже, чем сильнее моё волнение, тем больше требуется внутренних сил на эту тонкую работу. Значит, нужно успокоиться. Сейчас это самое главное. Не знаю откуда, но я абсолютно уверена: эти камни нужно «освободить», полностью очистить…

Наконец, после бесчисленных попыток, мне удаётся «распутать» один камень. Ослепительный, чистый свет тут же бьёт в глаза, и небольшая толика освобождённой силы перетекает в мой стремительно пустеющий источник. Используя этот неожиданный приток, я с новой сосредоточенностью, осторожно, но уверенно делаю то же самое с двумя остальными. Маска в моих руках теперь светится ровным, мощным, живым светом.

— Да! Получилось!

Я тут же бережно, но быстро прикладываю сияющую маску к изувеченному лицу Сайруса.

26

Едва я это делаю, он рвет воздух глубоким, судорожным вдохом, словно утопающий, вынырнувший на поверхность. Его сотрясает кашель, и я, собрав последние крохи сил, помогаю ему сесть и прислониться к стене.

— Тебе лучше?

— Да. Но с маской… что-то не так, — хрипло выдыхает он, голос его ещё слаб, но уже крепнет. — Слишком много света… он слепит… что ты сделала?…

— Но тебе лучше? Помогло? — я цепляюсь пальцами за его одежду, как будто сама не верю, что у меня получилось, как будто хочу убедиться, что это по настоящему.

— Она никогда не работала так… мощно, — продолжает он, всё ещё тяжело дыша. — Я был уверен, что мне переломали все рёбра… Но боли нет. Совсем.

Я торопливо смахиваю ладонями жгучие слёзы, и из груди вырывается дрожащий вздох облегчения.

Хоть что-то я смогла.

Сайрус пытается подняться, опираясь на дрожащие руки.

— Сиди, тебе нельзя! — почти приказываю я, стараясь его удержать.

Он поднимает голову.

— Ничего, я в порядке, — голос его звучит увереннее, — бывало и хуже.

— Точно?

Внезапно глаза его расширяются до предела, в них вспыхивает такое дикое изумление, будто он видит меня впервые в жизни.

— Где Лейла? — почти шепчет он, взгляд его мечется по мне в полном смятении.

И тут я вспоминаю: я до сих пор в облике Дары.

Стоит этой мысли обжечь