Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

– Странно без них, – признала Анастасия. – Двое суток, а я уже дважды ловила себя на заготовке аргументов для спора, который некому начать.

– А я поймал Ныча на том, что он испёк лишний противень «на всех» уже дома, – Горан кивнул на кухню, где стратегические запасы не помещались в хлебницу и успешно захватили подоконник. – Мы обросли, Настя. Семьёй, я имею в виду. Незаметно, так. Сначала ворон, потом ты вязла помощницу, затем домовой с брошюрами, теперь вон пасека какая-то на горизонте маячит с наставником…Вот кто у него там наставник? А? Я тысячу лет считал, что род – это то, что записано в родовой книге, что это в крови. А род, выходит, это те, по кому пусто, когда они на два дня уехали за нашим мёдом.

Анастасия глянула на мужа поверх чашки.

– Красиво излагаешь. К чему подводишь?

– К странице. – Горан больше не улыбался. – Я вот о чём думаю, Настя. Одиннадцать веков записей, и дыра ровно там, где ответ. Кто-то ведь не просто прочёл и скрыл. Кто-то решил, что этого не должен прочесть никто и никогда. Понимаешь разницу? Тайну хранят от чужих, а страницу рвут от своих. – муж повертел чашку. – И я пытаюсь понять, что должно быть написано о моей крови, чтобы своим этого знать было нельзя. И знаешь, что хуже всего? У меня выходит только два варианта. Либо там что-то стыдное. Либо что-то страшное. И я, хоть убей, не знаю, какой из вариантов предпочесть.

– Есть третий, – тихо сказала Анастасия. – Там может быть что-то опасное. Не стыдное и не страшное, а именно опасное. Как знание, которое, попади оно не в те руки… или не в то время…

Горан встал, обошёл стол и поцеловал жену в макушку. Этот жест, который у мужа означал высшую степень признания её правоты и который она не променяла бы ни на какие «блестяще, коллега».

– Вот поэтому в нашей семье юрист – ты, – сказал он. – Ладно. Ждём Палату, ждём матушку, ждём наших с мёдом. Пойду проверю замки.

* * *

В понедельник служебная машина агентства «Последний шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Кодекс с утра заперся в доме с грамотами, чтобы «сверить формулы, каждое слово, ведь ошибки быть не должно». А Забава была изгнана из горницы за то, что «думала вслух слишком громко». Ведьмочка обижаться не стала и отправилась помогать Савелию Карловичу с ульями. Помощь вылилась в разговор, ради которого, как она потом подозревала, старик её и приманил.

– Про крыло спросить хочешь, – сказал Савелий Карлович, не отрываясь от рамки. – Вижу, что хочешь. Он не расскажет, да и не помнит толком. Тебе же знать положено, раз уж ты у него теперь хе-хе… протокольная.

Карро усмехнулся в бороду и почесал подбородок.

– Кто его так?

– Мальчишки, – Старый ворон ответил без всякой злобы, буднично, и оттого его простые слова прозвучали ещё страшнее. – деревенские. Гнездо разорили по весне, а он, слёток, возьми, да и вернись. Вороны, Забавушка, к дому привязаны крепче людского. Ну и мальчишки его палкой. Когда я под липой его подобрал, он уже и не кричал вовсе, только смотрел. Знаешь, что в этом взгляде было? Удивление. Он, дурашка, понять не мог, как же так получилось? Он же домой вернулся. За что палкой?

Забава стояла, прижимая к груди новую рамку для улья, как щит, которым очень хотелось закрыть маленького воронёнка от наглых мальчишек.

– Я его выходил. Крыло срослось и летать стал не хуже других. А вот тут, – старик постучал себя по груди, – срастается дольше. Он ведь почему в книги ушёл? Не от сухости душевной. Правила, деточка, для него стали местом, где написано, за что бывает палкой, а за что не бывает. Чтобы домой возвращаться безопасно, потому что оговорено заранее и занесено в положенные бумажки. Он всю жизнь свою строил так, чтобы гнездо его нельзя было разорить. – Савелий Карлович глянул на ведьмочку поверх рамки, и чёрные глаза его были очень серьёзны. – А потом появилась ты, и я по письмам стал замечать, что правил и пунктов в них становится меньше, а жизни больше. Так что ты пойми, что вчера у ульев случилось…А ты не красней, Забавушка… Пасека маленькая, тут всё слышно, особенно хозяину, а хозяин мне… не важно. Ты пойми. Он тебе не в чувствах признался, чувства – дело наживное. Он тебе настоящее, собранное из правил гнездо доверил, которое разорять никак нельзя. Первое с тех пор, как палкой его тогда. Вот и обращайся соответственно.

– Как? – шёпотом спросила Забава.

– А как с бортью, – Старый ворон вернул рамку на место и накрыл улей крышей. – Догляд, слово доброе и обещание не бросать. Договор, деточка, он везде договор. Просто в самых важных случаях его нигде не записывают.

* * *

Переговоры по делу «П.П. Огурцов против участка № 13» состоялись в понедельник, ровно в полдень, на меже, за столом, который Пал Палыч, ворча, вынес с веранды. С одной стороны сели дачник и Анастасия, с другой – леший, для солидности вычесавший из бороды паучка. Паучок пересел на плечо и явно считался делегацией со стороны участка. В стороне на раскладном туристическом стуле устроился Горан, как приглашённый эксперт по существам с непростым характером.

Первый час ушёл на взаимные претензии. Огурцов предъявлял фотографии маслят и смету на бетон. Леший гудел про «сорок лет ни ногой» и «а забор твой, между прочим, на моём корне стоит, корню больно, я терпел, долго терпел. А знаешь как это больно?». Анастасия дала обоим выговориться. Это была старая её метода., ведь пока человек и нечеловек не выльют обиду, наливать туда хоть соглашение, хоть добрый совет, бесполезно, не поместится.

На втором часу произошёл перелом, и произвёл его, как ни странно, компост.

– …и вообще, – горячился Огурцов, – что вы понимаете в культурном хозяйстве! У меня севооборот! У меня компост трёхлетней выдержки, по науке!

– По науке, – хмыкнул леший. – Нюхал я твой компост. Хорош, врать не буду. Только сохнет он у тебя с южного бока, потому как притенить нечем. Был бы у тебя от меня орешник по границе, в самый бы раз тень легла. И лещина к чаю. И птица бы