Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— А со мной? — спросил он.

— С тобой — только честно, — сказала я. — Если я захочу проверить тебя, я скажу об этом прямо.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила я.

Мы позавтракали в тишине.

Не враждебной.

Не напряжённой.

Просто… тишине.

—

После завтрака я поднялась в свои покои и достала гримуар.

Перечитала страницу о любви.

«Проклятие исчезнет, если жена полюбит мужа искренне, а муж полюбит её в ответ».

Я смотрела на эти слова и думала.

Я не знала, смогу ли полюбить Николаса.

Но я знала, что ненависть не сработает.

Игрища не сработают.

Манипуляции не сработают.

Оставалось только одно.

Быть честной.

С ним.

С собой.

С проклятием, которое висело над нами обоими.

Я закрыла книгу и спустилась в кабинет Николаса.

Он сидел за столом, перебирал бумаги.

— Ты занят? — спросила я.

— Для тебя — нет.

Я вошла и села в кресло напротив.

— Я хочу знать правду, — сказала я. — Всю. Не только о проклятии. О тебе.

— Я рассказывал три дня, — сказал он.

— Ты рассказывал факты. Я хочу чувства.

Он помолчал.

— Ты готова к этому?

— Нет, — ответила я. — Но это не важно. Начинай.

И он начал.

Сначала медленно, неуверенно, подбирая слова.

Потом — быстрее, как прорванную плотину.

Он говорил о страхе — том, который жил в нём с детства, когда он просыпался ночью и слышал, как проклятие шепчет его имя.

О гневе — на отца, который оставил ему в наследство не земли и золото, а вечную муку.

О стыде — за то, что не смог спасти ни Элеонору, ни Изабель.

О надежде — той, что умерла и воскресла, когда он увидел мой портрет.

О любви — той, которую он не смел называть своими именами, потому что боялся сглазить.

Я слушала.

Не перебивала.

Не оценивала.

Просто слушала.

И в какой-то момент я поняла, что смотрю на него не как на врага, не как на мужа, не как на проклятого графа.

Как на человека.

Такого же, как я.

Испуганного.

Одинокого.

Отчаянно желающего жить.

—

Когда он замолчал, я спросила:

— Что ты чувствуешь ко мне?

Он посмотрел мне в глаза.

— Я боюсь тебя.

— Почему?

— Потому что ты можешь меня спасти. Или убить. И то, и другое страшно.

— А если я выберу третье? Не спасать, не убивать. Просто быть рядом.

— Это тоже страшно, — сказал он. — Потому что я могу привыкнуть. А привыкнув — потерять.

— Все мы можем потерять, — сказала я. — Вопрос не в том, чтобы не терять. Вопрос в том, чтобы найти силы идти дальше.

Он протянул руку через стол.

— Можно?

— Можно, — сказала я.

Он взял мою ладонь.

Его пальцы были тёплыми.

Кольцо на моём пальце пульсировало в такт его пульсу.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что слушаешь.

— Спасибо, — ответила я. — За то, что говоришь.

Мы сидели так долго.

А за окнами всё так же моросил дождь.

И волки молчали.

Впервые за много ночей.

После разговора в кабинете что-то изменилось.

Не между нами — нет, между нами всё ещё была пропасть из недоверия, старых обид и проклятия, которое висело над нами как дамоклов меч. Изменилось что-то во мне. Я перестала видеть в Николасе только врага. Или только жертву. Или только мужа по контракту.

Я начала видеть в нём человека.

И это было опасно.

Потому что человеку можно посочувствовать. Человека можно пожалеть. А жалость — это первый шаг к чему-то большему. Первый шаг к тому, от чего я клялась себя уберечь.

Я не хотела его жалеть.

Я хотела его ненавидеть.

Но ненависть ускользала от меня, как вода сквозь пальцы, каждый раз, когда я смотрела на его седые виски или слышала, как он тяжело вздыхает по ночам за стеной.

Мне нужно было что-то сделать.

Что-то, что вернёт меня в знакомое состояние борьбы.

Что-то, что докажет мне — и ему, — что я не сдалась. Не приняла свою участь. Не стала послушной женой, которая будет ждать, когда её полюбят или убьют.

Я решила нанести удар.

Не большой. Не смертельный. Такой, который покажет Николасу, что я не беззащитна. Что у меня есть своя магия, свои способы бороться.

Даже если они глупы. Даже если они бесполезны.

Идея пришла ко мне утром, когда я смотрела, как слуги собирают Николаса в дорогу.

Он уезжал на северную границу — проверить гарнизоны, встретиться с командирами, решить какие-то вопросы, связанные с поставками провизии. Дорога должна была занять три дня. Три дня без него. Три дня тишины, свободы и возможности подумать.

Но сначала — проводы.

Я стояла у ворот, кутаясь в тёплый плащ, и смотрела, как конюхи седлают его коня. Огромного, чёрного, с красными глазами, которого все боялись, даже самый опытный грум. Жеребец звался Теневой Гривой, и, как говорили, его никто не мог объездить, кроме Николаса.

Вот и ещё одна странность этого человека. Он умел говорить с животными, которых никто не понимал. Умел находить общий язык с теми, кто боялся всех остальных. Может быть, поэтому он надеялся, что сможет найти общий язык со мной.

— Я вернусь через три дня, — сказал Николас, подходя ко мне.

Он был в дорожном костюме — тёмно-синем, с серебряной вышивкой, и без плаща, хотя ветер дул ледяной.

— Я не скучаю, — ответила я.

— Я не просил скучать, — он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Я просил быть осторожной. Не ходи в башню. Не смотри в глаза теням. И не флиртуй с капитанами, которых я не успел перевести.

— У меня больше нет капитанов для флирта, — сказала я. — Ты всех разогнал.

— Значит, будешь флиртовать со мной, — сказал он. — Когда вернусь.

Это было так неожиданно, так не в его духе — эта лёгкая, почти игривая фраза — что я не нашлась, что ответить.

Николас заметил моё замешательство и, кажется, сам смутился.

— Будь осторожна, — повторил он, садясь на коня.

— Будь осторожен, — ответила я.

Он кивнул и тронул поводья.

Конь взвился на дыбы — он всегда так делал, когда чувствовал, что хозяин уезжает надолго — и понёсся вперёд, за ворота, в серую мглу северного утра.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

А потом пошла в свои покои.

И начала готовить месть.

Магия Файервидов была слабой, но я умела