Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

Сквозь тонкую ткань её летнего платья моя ладонь отчётливо ощутила обжигающее тепло её девичьей кожи. Я почувствовал, как всё её тело в ту же секунду напряглось под моими пальцами, словно натянутая струна перед обрывом.

— Расслабьтесь, моя госпожа, — приказал я, слегка, почти невесомо похлопав её по талии, заставляя подчиниться моей воле.

Элара вздрогнула. В её глазах вспыхнул опасный, возмущённый огонёк, и она одарила меня яростным, обиженным взглядом. О, этот взор... Он нравился мне куда больше, чем её сострадание. В нём была жизнь. Я тихо рассмеялся, аккуратно расправляя подол её роскошной юбки, из-под которой теперь едва приметно виднелись лишь носки её изящных туфелек.

Я заворожённо разглядывал эту хрупкую, беззащитную красоту, раскинувшуюся на моей софе. Мой взор ненадолго задержался на её причёске — слишком простой, почти лишённой драгоценностей. В последнее время моя наблюдательность становилась пугающе, болезненно острой, когда дело касалось её.

— Моя госпожа, кажется, совсем не носит шпилек? — протянул я, касаясь пальцами кончиков её тёмных волос.

Элара коснулась своей головы и устало, с лёгким вздохом ответила: — Я так и не нашла подходящих. Золотые шпильки слишком кричащие и пошлые, серебряные — слишком блёклые и безликие. Мне куда удобнее с жемчужными заколками или простыми шёлковыми лентами.

* * *

Элара Валериус

Я всё ещё испытывала инстинктивный страх перед этой софой. Как ни крути, два мучительных сеанса очищения от яда, которые я провела здесь, пытаясь вырвать себя из лап смерти, оставили слишком глубокий, саднящий след в моей памяти. Впрочем, если подумать... в своей прошлой кошмарной жизни за три года рабства подле него — каких только поз и положений мы не перепробовали? Те дрожащие, полные ужаса воспоминания давно стёрлись и разгладились, уступив место какому-то странному, обречённому покою. Лишь изредка на поверхность всплывали пугающие пузыри трепета и щемящей тоски.

Я прислонилась к изголовью, и вскоре веки мои отяжелели. Оцепеневшее от напряжения тело обмякло, и я сама не заметила, как погрузилась в сон. Когда я наконец открыла глаза, ослепительный полуденный свет за окном уже сменился багрово-золотым закатом. По подоконнику поползли длинные, зловещие тени уходящего дня.

Каллум сидел, подогнув под себя ноги, прямо на краю кушетки. Оперевшись ладонью о деревянный бортик, он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его холодное дыхание. Он разглядывал меня с пугающей, заворожённой фиксацией, будто перед ним лежал старинный холст, и медленно, по кусочкам, смаковал мой облик своим хищным взглядом.

Я столкнулась взглядом с его неестественными глазами, отливающими пугающим розовато-алым оттенком. На мгновение замерла, приходя в себя, и хрипло спросила: — Как долго я спала?

Я села, слегка растирая затёкшую шею.

— Полчаса, — Каллум лениво постучал указательным пальцем по краю софы, а затем вдруг поднял руку и мягко, но властно коснулся моей шеи, принимаясь разминать напряжённые мышцы. — Моя госпожа спит на удивление безмятежно.

Стоило его холодным пальцам обжечь мою кожу, как я инстинктивно сжалась и попыталась отстраниться. Прошлое кричало об опасности. Но я силой заставила себя расслабиться. В этой жизни у Каллума пока ещё был сносный нрав — он точно не станет сжимать мне горло, чтобы запугать, как делал это прежде.

Скинув остатки сонного оцепенения, я спустила ноги с кушетки, коснувшись носками туфель прохладного пола, и тихо спросила: — Ты закончил эскиз?

Каллум лишь рассеянно хмыкнул. Его пальцы лукаво и нежно перебрали пряди за моим ухом, прежде чем он неохотно отнял руку.

— Ещё нет.

Его взгляд на мгновение скользнул к самому нижнему ящику прикроватного комода. Голос прозвучал глухо и тягуче: — Эта вещь одновременно прекрасна и практична. Когда я закончу огранку, то обязательно покажу её моей госпоже.

— Вечно ты напускаешь таинственность! — поддразнила я его.

Каллум подавил смешок. Он вновь окинул взглядом мою скромную причёску, поднялся на ноги и небрежно расправил складки своего офицерского колета: — У моей госпожи иссиня-чёрные волосы, подобные грозовым тучам. Если приподнять их и заколоть шпилькой, обнажив эту белую, нежную... и такую хрупкую шею, это наверняка будет неописуемо прекрасное зрелище.

Я оцепенела. В голове безумным вихрем пронеслась вспышка из прошлой жизни: Каллум действительно обожал, когда я собирала волосы в высокий, свободный пучок, и постоянно норовил схватить меня за шею, заставляя замирать от ужаса. Так вот оно что... Оказывается, этому безумцу просто до безумия нравилась моя шея?

Я коснулась прядей у виска, мысленно пообещав себе позже перерыть шкатулку с украшениями в поисках подходящей шпильки. Моя собственная покорность пугала меня. Сделав короткую паузу, я тихо произнесла: — Уже поздно, мне пора возвращаться к себе.

Из внутреннего дворика донёсся едва слышный шорох. Наш дворовый кот, очевидно, почуяв знакомый запах, тихо и жалобно замяукал. Каллум слегка прищурился, переведя свой тяжёлый, хищный взор на окно, а затем медленно повернулся ко мне.

— Моя госпожа, — позвал он. Я уже стояла на пороге и в замешательстве оглянулась.

Каллум бесшумно шагнул навстречу. Он вырос прямо передо мной, непозволительно, удушающе близко. Когда он медленно поднял руку к моему лицу, мои ресницы испуганно затрепетали. Он наклонил голову, подаваясь вперёд, так что кончик его носа едва не коснулся моей щеки. На таком расстоянии я могла различить каждую черту его бледного лица, каждую отдельную тень от его длинных, опущенных ресниц.

Я инстинктивно затаила дыхание, сердце колотилось где-то у самого горла. Но Каллум лишь аккуратно заправил за ухо выбившийся во время сна локон. Его голос прозвучал вкрадчиво и низко: — Ваши волосы растрепались.

Это движение было пугающе интимным, медленным, собственническим. В лучах заходящего солнца наши тени на полу слились воедино, напоминая переплетённые шеи верных лебедей.

— Кхм-кхм! — два резких, сухих хлопка оборвали эту обволакивающую тишину. Из дворика донёсся демонстративный кашель.

Я словно очнулась от гипноза и резко повернула голову. Прямо под раскидистым деревом магнолии стоял мой отец. По правую и левую сторону от него застыли Юлиан и Валерия. На их лицах застыла неописуемо сложная, ошарашенная гамма чувств. Разумеется, они стали свидетелями этой двусмысленной, интимной сцены, которая слишком легко давала волю самым порочным фантазиям.

— Отец... — паника захлестнула меня лишь на секунду, после чего я взяла себя в руки. Я решительно шагнула вперёд, закрывая своим телом Каллума, и спросила: — Почему вы здесь?

В саду не было ни души — всех слуг заблаговременно отослали. Вокруг звенела абсолютная, звенящая тишина. Багровый закат налился густой, кровавой краской. Лицо моего было пугающе серьёзным. Его тяжёлый, давящий взгляд сначала прошёлся по мне — его