Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Яр посмотрел на него спокойно.

— А ты, значит, всё ещё надеешься?

На миг Мирон потерял лицо.

Совсем.

— Пошёл ты.

— Уже был. У твоих ворот, как видишь.

— Я серьёзно.

— И я.

Они стояли так несколько долгих секунд — один бледный и злой, другой спокойный до злости.

Потом Мирон всё же схватил узелок.

— Я не тебе это передавал.

— Я заметил.

— И извинялся не перед тобой.

— Тоже заметил.

— Тогда зачем ты вообще...

Яр чуть наклонил голову.

— Потому что она не хочет тебя видеть.

Вот тут Мирон побелел уже по-настоящему.

— Врёшь.

— Нет.

— Она сама тебе сказала?

— Да.

Мирон стиснул в кулаке ткань так, что мёд внутри, наверное, смялся.

— Убирайся.

— С радостью.

Яр развернулся и ушёл.

А Мирон остался стоять у ворот с чужим отказом в руках и таким чувством, будто его не просто оттолкнули — будто ему показали его место. Не Зоря даже. Хуже. Этот её молчаливый, дикий чужак.

К вечеру, разумеется, и это стало известно.

Не целиком, но достаточно.

У колодца уже шептались:

— Мирон опять подарок слал.

— А ведьма назад вернула.

— Да ещё через того самого.

— Ой, срам-то какой...

А один особенно ехидный мальчишка, завидев Мирона издали, крикнул:

— Эй, неси лучше собаке! Может, хоть она примет!

За что немедленно получил подзатыльник от матери, но было уже поздно.

Хуже всего было то, что после этой истории Мирон действительно хотел извиниться.

А вышло так, будто снова полез туда, где ему не рады.

И теперь даже это выглядело не благородством, а навязчивостью.

Вечером в доме было тихо — не по-доброму, а тяжело.

После заката воздух в избе всегда менялся: запах трав становился гуще, дерево начинало отдавать тепло, из углов тянуло прохладой. За окном уже серело, но Зоря лучину пока не зажигала. Сидела у стола в полумраке, разбирала сушёный зверобой и мелко крошила корень валерианы в миску. Работа была простая, почти слепая, — лишь бы руки были заняты.

Кузьма сидел на полке возле печи, болтал ногами и следил за ней с таким видом, будто давно всё понял и теперь ждал, когда хозяйка наконец перестанет делать лицо, что ей всё равно.

— Ну? — не выдержал он. — Долго ещё будешь сидеть, как мышь в муке?

— Я не мышь, — отозвалась Зоря, не поднимая глаз.

— И не в муке. Это я для образа.

Она переложила коренья в мешочек и затянула тесьму.

Кузьма почесал бороду.

— Злишься.

— Нет.

— Ага. А у меня, значит, шерсть гладкая.

— У тебя её и так как у беса в репьях.

— Это не ответ.

Зоря устало потёрла висок.

— Кузьма, отстань.

Домовой спрыгнул на стол, прошлёпал по нему босыми лапками и заглянул ей в лицо снизу вверх.

— Не отстану. Ты с обеда как натянутая. А когда ты такая, у меня даже ложки не на своих местах стоят. Это уже беда.

— У тебя ложки и в мирный день не на своих местах, если тебе скучно.

— Не переводи.

Она всё-таки посмотрела на него.

Кузьма сразу приосанился.

— Вот. Уже лучше. А то сидишь, как будто тебя не подарок взбесил, а покойник на порог пришёл.

Зоря сжала челюсть.

— Не подарок.

— А что?

— Подачка.

— Ну-у, — протянул домовой, — это если смотреть умом. А если смотреть по-мужски, так это он свою гордость в тряпку завернул и прислал. Мол, возьми, Зоряна, может, я не совсем дурак.

У неё дёрнулся уголок рта, но в улыбку это не сложилось.

— Лучше б не присылал.

— Это да, — согласился Кузьма. — Теперь всё равно не отстанет.

Она замерла.

— Почему?

Домовой развёл руками.

— Потому что такие не умеют просто сесть и проглотить. Им надо или чтоб простили, или чтоб виноватыми остались другие.

— Он не злой, — тихо сказала Зоря, сама не зная, зачем это говорит.

— Ага, — тут же кивнул Кузьма. — Только дурной. А дурной, если ему больно, хуже злого бывает.

В этот момент скрипнула калитка.

Зоря сразу выпрямилась.

Кузьма юркнул с середины стола к краю и шёпотом сообщил:

— Пришёл. И морда у него сейчас будет — как у тучи.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Яр.

Он вошёл без обычной своей неторопливости. Не хлопнул дверью, не бросил резкого слова — и от этого было только хуже. Лицо у него было тёмное, взгляд тяжёлый, плечи напряжены так, будто он всю дорогу обратно шёл, сдерживая что-то руками.

Зоря поставила мешочек на стол.

— Ну?

Яр посмотрел на неё, потом на Кузьму, который тут же сделал вид, будто он вообще мимо проходил, и сказал:

— Вернул.

— Я поняла.

— Он стоял у ворот.

— Тоже не удивил.

Яр подошёл к столу, опёрся ладонью о край.

— Спросил, почему не ты.

— И что ты ответил?

Он помолчал секунду.

— Что ты не хочешь его видеть.

Зоря медленно вдохнула.

— Я просила ничего лишнего не говорить.

— Это не лишнее.

— Для тебя — может быть. Для меня — лишнее.

Он смотрел прямо на неё, не мигая.

— Зоря, он уже не понимает по-хорошему.

— А ты, конечно, понимаешь.

— Я хотя бы не таскаю свои извинения за тобой по деревне.

Кузьма тихо ойкнул и предусмотрительно сполз с полки обратно к печи.

Зоря встала.

— Не смей сейчас говорить со мной так, будто только ты один умеешь видеть, что к чему.

— А ты не делай вид, что это пустяк.

— Я и не делаю!

Голос у неё сорвался выше, чем хотелось.

Они замолчали оба.

В доме стало совсем тихо. Только за печью что-то шуршало, да луч луны медленно полз по полу от окна к лавке.

Яр выдохнул через нос.

— Он не отстанет, — сказал уже тише. — Вот и всё.

Зоря посмотрела на него долго, устало. И вдруг поняла, что злится не только на Мирона и не на Яра даже. На себя. За то, что тянет. За то, что всё ещё думает о чужом стыде, о чужой гордости, о том, как что будет выглядеть, — вместо того чтобы поставить точку