День правды и лжи - Мари Вудс

Взгляд на секунду останавливается на моих губах, а потом сползает ниже, туда, где бьется жилка пульса. Он наклоняет голову, втягивает носом запах моего тела. Горячее дыхание обжигает шею и выступающие косточки ключиц. Горячее дыхание пахнет ночным дождем. Глаза светлые, напоминающие Эверклир, самый крепкий напиток в этом мире — в нем 95 градусов. Пальцы снова на подбородке — во взгляде что-то горячее настолько, что самое разумное сейчас — отвернуться.

Спрашивает хрипло, будто у самого себя:

— Откуда ты взялась такая, а?

Его голос пробирает меня до самого спинного мозга, в голове вспыхивает и начинает истерично мигать тревожная лампочка. Откуда я взялась — вообще его не касается! Мне отсюда нужно срочно исчезать! Что бы не крутилось у него там в голове — его догнало Очарование, но не так, как я рассчитывала.

Но всё меняется в одно мгновение: глаза его темнеют, и появляется давящий на сознание запах грозы. И он обостряется, потому что злость начинает медленно закипать в каждой его вене — он понял.

Быть готовой ко всему — это когда ты не издаешь ни звука и даже не моргаешь, когда в спину упирается деревянный столбик, держащий балдахин, а руки за спиной стягивает шнурок. Просто разглядываешь с любопытством рисунок на ткани и думаешь: ну что за народ эти Бессмертные? Почему нельзя спать на обычной кровати? Зачем тащить из какого-то мира для себя такое ложе?

Многократно повторяющийся герб на золотом фоне материи ничего мне не напоминает — просто слияние букв, вписанных одна в другую так, что разобрать невозможно.

Может, он и меч на стену над кроватью вешает, как Нимирийцы?

Меча над кроватью не оказалось. А вот картина на стене меня поразила. Я перевела взгляд на Сайласа, который все это время, пока я разглядывала его комнату, стоял напротив, скрестив на груди руки.

Это явно был подлинник — он не похож на того, кто купит подделку. Какая степень нормальности у того, кто повесит такое в спальне? Автор сошел с ума, когда писал её. Сайлас Гейт за ней хранит артефакты. Я думала, она в музее. А еще я думала, что сегодня мне повезет...

Ничего не бывает таким простым, каким кажется вначале.

Открытая дверь, какая удача... Я мысленно выругалась. Как можно было так попасться?

Когда планка уровней упирается тебе в макушку уже столько лет, что ты даже не помнишь, каково это — не быть Архимагом, как-то забывается, что нужно проверять на Защитные Заклятья все места, куда ты попадаешь.

Обычно это не нужно, Сила дрожит в воздухе, собирается в вязкие клубы вокруг. Чья-то воля выстраивает из неё барьер. А ты идешь вперед, на автомате выбрасывая Заклятье Щита. И если ты сильнее, чем тот, кто сплел защиту, ты — невидимка.

Сегодня моя проблема в том, что обычно я сильнее. В том, что я забыла, что сегодня я должна подталкивать свои Заклятья Знаками, чтобы они не зависали на краю моего сознания. Может, он не в курсе, что за картина у него на стене?

— Это Демон Поверженный? — смотрю на него с вопросом.

Ему всё равно, как ты на него смотришь. У него есть свой план. А у тебя есть место в его плане.

Сайлас Гейт подходит к картине, проводя рукой — полотно отъезжает в сторону, открывая сейф. Нужно запомнить — двери не закрывают те, кто хранит артефакты в обсидиановых сармакских сейфах. Чтобы его открыть, нужно Заклятье, равное по мощности атомной бомбе. Ему проще — он набирает комбинацию символов.

— Почему именно эта картина?

Сайлас поворачивает голову и смотрит на меня. Я хорошо знаю этот взгляд. Он называется «не твое дело». Я давно научилась отличать «не твое дело — отвали» от «не лезь в это, пока я тебе голову не свернул».

Учитель был мастером таких взглядов. Сайлас Гейт — тоже.

С моего места виден небольшой кованый сундук и походная статуэтка Многоликого. Сайлас достает что-то, лежащее за сундуком, сдвигая его почти в самый угол сейфа.

— Ты веришь в Многоликого? — спрашиваю я. Любопытство — ещё один пункт в списке моих проблем. Если бы я получала кварт за каждый раз, когда влипала из-за него… То ими можно было бы засыпать кратер на месте падения Луны. То, что я ещё жива, можно считать чудом.

В ответ я получаю короткий взгляд через плечо — угроза в нем такая явная, что сразу становится ясно: этот Бессмертный не позволит мне и слова сказать против его Бога. Сразу свернет мне голову.

— Верю. — Я тоже верю в Многоликого. — Это, пожалуй, единственные мои успехи в дипломатии за долгое время. — На Земле не поклоняются Многоликому. — Сайлас поворачивается и снова складывает руки на груди.

Я в ответ киваю.

— Да, на Земле запрещены культы Древних Богов. Но никто не может запретить верить.

Опираюсь затылком на столбик, расправляю плечи, наконец, находя удобное положение, и в этот момент понимаю две вещи. Первое: он меня не убьет.

И второе: дипломатия не такая уж и сложная вещь. Не сложнее охоты. Мне не приходится целиться, когда я стреляю. Не нужно проверять, попала ли. Достаточно ветра, рвущегося навстречу ладони. Достаточно звука стрелы, бьющей в живое.

Он мог бы прихлопнуть воришку, забравшуюся в его квартиру, но не единоверца — вера объединяет.

Кажется, что внутри него медленно стихает шторм. В комнате как будто становится больше места. Хотя воздух по-прежнему заряжен, словно под потолком парит грозовая туча. Мысленно возношу хвалу Многоликому, потому что смерть, уже потиравшая руки за моей спиной, делает шаг назад. Что-то, лежащее в его ладони, возвращается в сейф.

Так можно и снова поверить в удачу!

Он проходит вдоль комнаты, к дверям. Движения слишком убаюкивающе-спокойные. Возле выхода останавливается, клеит на лицо улыбку. Взгляд означает что-то вроде: «не волнуйся, детка. Это нормально, что я тебя к столбику привязал. Не подумай ничего такого».

Спрашивает:

— Ты белое вино пьёшь?

Получив от меня короткий кивок, Бессмертный исчезает за дверью, но через минуту возвращается. В руках — бутылка вина и один бокал. Я не шевелюсь, наблюдаю за ним. Когда он достает из сейфа кубок, в мыслях остается только одно:

Твою ж мать!

Она настолько чёткая, что на секунду кажется, будто я произнесла её