Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я подам жалобу, сказал Маркус.

Подавайте, сказала я. Через ту же канцелярию, через которую вы подавали мое увольнение. И когда наблюдатель спросит, почему двенадцать детей должны были исчезнуть без следа, вы расскажете ему про браслеты, про дом Вейсс и про свою подпись.

Он встал, и стул скрипнул по полу, и я услышала, как этот звук отдался в сенях. Маркус посмотрел на Роана, и я увидела, как между ними прошло что-то, чего я не поняла, но что было связано с их общим прошлым в малом совете, и от этого мне стало холодно, потому что я впервые поняла, что у этого дела есть лицо, которого я еще не видела.

Я вернусь с наблюдателем, сказал Маркус.

Возвращайтесь, сказала я. И привезите с собой расписку прежнего смотрителя, потому что без нее ваше дело не стоит и этой чашки.

Он ушел, и стражники за ним, и я села на лавку, и колени у меня задрожали так, что Марта это увидела и накрыла мои руки своей ладонью, сухой и теплой, пахнущей хлебом и луком.

Когда за Маркусом закрылась калитка, я еще с минуту сидела неподвижно, и руки у меня под ладонью Марты были холодные, хотя на печке уже вскипал чайник. Потом я убрала ее ладонь, встала и пошла к столу. Мне нужно было сделать три вещи, прежде чем страх доберется до горла: переписать предписание Маркуса в свою книгу, собрать браслеты и закрыть подвал на ключ, который больше никому не отдам.

Я открыла кожаную папку и вписала в отдельный лист число, имя Маркуса и слово «предписание», а рядом, через черту, написала «без малого совета». Почерк у меня всегда был ровный, лекарский, без наклона, и от этого строка выглядела как приговор, хотя была просто записью. Роан подошел и встал за моим плечом, не читая, но и не отходя, и я почувствовала его тепло на своей шее и запах чужого одеколона, который за день стал почти привычным.

Я хочу спуститься в подвал, сказала я. И забрать коробку. Сегодня в этом доме никто не спустится туда без меня.

Он кивнул, и я поняла, что спорить он не будет, и от этого внутри стало тесно, потому что привычка отталкивать его руку жила во мне сильнее, чем благодарность, и я сама не знала, что с этим делать.

Мы спустились по ступеням, я впереди с фонарем, он позади, и лестница была узкая, плечо к плечу не разойтись, и я слышала его дыхание и стук печати о пуговицу, хотя печать давно стала простым куском металла. В подвале пахло сырой землей и старым железом, и коробка стояла на тряпице, пахнущей лавандой, и я положила ее в мешок, и мешок повесила себе на плечо, и он был тяжелый, двенадцать браслетов весили как чужие имена.

Наверху меня ждала Марта с чашкой, и я выпила чай, не чувствуя вкуса, и сказала вслух, чтобы и Марта, и Роан, и Нора, и дети за стеной услышали: коробка теперь стоит в моей комнате, и ключ от подвала я отдаю только тому, кого сама выберу.

Роан посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не служебную строгость и не ту сдержанную нежность, которую он прятал за фразами про регламент, а простую мужскую усталость человека, который за один день лишился должности, голоса в совете и собственного имени в чужой книге, и все равно стоит здесь, у моего стола.

Ложись на лавку, сказала я. Спиной ко мне. Я посмотрю ожог еще раз, пока ты в моем доме.

Он не ответил, только расстегнул рубашку и сел, и я увидела, как Марта отвернулась к печке и сделала вид, что пересчитывает поленья, а Нора тихо вышла в сени и прикрыла дверь.

Я размотала повязку, и под ней был старый побелевший ожог в форме кольца, и по краю кольца я пальцем обвела стертую гравировку, и у меня перехватило дыхание, потому что рисунок совпадал с двенадцатым браслетом, не с одиннадцатым. Роан молчал, и его спина была теплая и неподвижная, и я впервые поняла, что этот человек нес на себе клеймо той же схемы, которую я сейчас собиралась вытащить на свет.

Я наложила свежую мазь и замотала бинтом, и мои пальцы случайно коснулись его лопатки, и он вздрогнул так, что я почувствовала это через марлю, и я отняла руку и сказала ровно: до утра не мочить, завтра я сменю повязку.

Он надел рубашку, и я спрятала лицо, делая вид, что ищу ножницы, а он сказал тихо, почти в стену: я завтра отвезу заявление в малый совет сам. Без Ларса. Без печати. Просто человек.

Тогда останешься на завтрак, сказала я. И это прозвучало почти как свобода.

Роан подошел к столу и посмотрел на папку, и я положила на нее ладонь, потому что это была моя папка и мой выбор.

Он вернется с наблюдателем, сказала я.

Я буду здесь, сказал Роан. И я впервые поверила ему не как инспектору, а как человеку, который сегодня выбрал остаться за этим столом.

Тряпка пахла лавандой и старой кровью. Я выжала ее в таз, промыла пальцы и снова наклонилась к Олли. На его предплечье подсохла мазь, ожог от стыка браслета потемнел до цвета старой меди, рисунок еловой ветви проступал ясно, как шрам от клейма. Мальчик сидел на краю стола, болтал ногами и впервые за утро не закрывал глаза. Марта Зейн рядом считала мешки с крупой, записывая цифры углем на доске, а Нора у печки помешивала похлебку, от которой тянуло мятой и подгоревшим салом.

— Дыши ровно, — сказала я. — Сейчас будет жечь.

Я приложила чистую тряпицу к ожогу, и Олли втянул воздух сквозь зубы. На коже остался слабый пар, тонкая нитка, пахнущая грозой. Марта перестала писать, Нора замерла у печки. Пар был верным знаком: ожог больше не полз к сердцу. Имя держало.

В сенях заскрипела дверь. Я узнала шаг раньше, чем голос, — тяжелый, неровный, левый каблук чуть тащился по плите. Роан вошел в кухню без мундира, в расстегнутой рубашке, печать на груди висела на короткой цепи и не звенела, как раньше. Остыла. В руках он держал жестяной тубус с гербовой нашлепкой палаты опеки.

— Утренняя почта, — сказал он и