Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы - Лина Деева

мраморно-бледная кожа. «Умерла?!» В два скачка Герман оказался рядом. Грохнулся на колени, рявкнул: — Положите её! Она жива? Ей воздуха надо, воздуха! Буквально отобрал бессознательную Анну у пребывавшего в шоке отца, уложил на траву. — Барин! — раздалось позади испуганное. — Чего случилось? Чего делать? Если Стародубцев и собирался ответить, Герман его опередил. — Воды, уксуса, нюхательную соль и послать за доктором! — распорядился он. — Да живо! Не видишь, с барышней хворь приключилась! То, что это не просто дамский обморок, а беда гораздо серьёзнее, было очевидно. Потому Герман не стал церемониться: достал складной нож и несколькими чёткими движениями перерезал шнуровку корсета. Припал ухом к груди девушки: бьётся ли сердце? Кажется, да, но едва слышно и редко. Тогда Герман поднёс лезвие ножа плоской стороной к губам Анны, и блестящая поверхность затуманилась, подтверждая надежду. — Она жива. У Стародубцева вырвался звук, похожий на сдавленное рыдание. А затем лицо его исказилось такой яростью, что Герману, несмотря на весь его жизненный опыт, стало не по себе. — Елена! — Стародубцев вскочил на ноги с резвостью молодого и здорового человека. Гневно вскинул кулак: — Ах, мерзавка! Аня говорила, а я сомневался ещё! Сгною! На каторге сгною, дрянь! — Никита Гаврилович, возьмите себя в руки. — Герман нарочно напустил в голос стали, всерьёз опасаясь, как бы Стародубцев от перевозбуждения нервов тоже не упал в обморок. В конце концов, он сам ещё не выздоровел толком. — Объясните, что случилось с Анной Никитичной? И при чём здесь Елена Андреевна? — Аня отпила лимонаду, — отрывисто начал Стародубцев. — Сказала, больно горький и упала. А Елена, она… Тут он, видимо, понял, что при посторонних грязное бельё не вывешивают, однако было поздно. — Сказавши а, говорите бэ, Никита Гаврилович, — сухо заметил Герман, глядя на него снизу вверх. И Стародубцев вынужденно сознался: — Аня говорила, что Елена травила меня. Эти её капли… Из-за них болезнь чуть в могилу меня не свела. Аня отобрала у неё флакон, да видно, ещё где-то яд был. Вот Елена и решилась… — Глаза его сверкнули, весь вид выражал воинственность. — Но с рук ей это не сойдёт! Господом Богом клянусь!

Первым порывом Германа было поморщиться: что ещё за роман господина Дюма? Стародубцев ведь сам рассказывал: дочь его недавно перенесла серьёзную болезнь. К тому же буквально день назад она едва не упала в обморок при нём, Германе. Тем не менее голос рассудка и сострадания к родительскому горю призвал удержать скепсис при себе. Потому Герман лишь ровно произнёс: — Вот оно что. Но как бы то ни было, Никита Гаврилович, держите себя в руках. Никому хорошо не будет, если и с вами удар приключится. — Как вы можете… — возмущённо начал Стародубцев, задетый мнимым бездушием Германа. Однако, к своей чести, оборвал себя, осознав справедливость последних слов. И чтобы хоть куда-то излить свой гнев и страх, выпалил: — Да где же этих прислужников черти носят? — Туточки, барин! — послышалось из-за деревьев, и вскоре на место рокового пикника выбежали трое: незнакомый Герману прислужник, которого посылали за помощью, Степан и Фёкла. Последняя незамедлительно пискнула: «Ой, барышня!» — но не успел Герман на неё сердито рявкнуть, как торопливо продолжила: — Вот, барин, водичка, вот соли! Чего делать-то, барин? — Не мельтешить, — отрывисто бросил Герман и указал на место рядом с собой: — Сюда ставь всё. — И повысив голос, распорядился: — К столу не подходить! И никого не подпускать, поняли? — Ни барыню, ни барышню, никого! — присоединился к нему Стародубцев. — За доктором послали? — А то, барин! — закивал Степан. — Макар Огнёвку взял да поскакал, как чумной. — И за урядником пошлите, — сумрачно велел Стародубцев. И даже кулаком по ладони себя ударил: — Эх, не сообразил приказать сразу! Прислужники растерялись. — Барин, а точно ли? — осторожно осведомился Степан и получил в ответ резкое: — Точно! Бери Уголька, да скачи следом! И смотри, в усадьбе ни звука, по какому делу едешь! Однако Степан вместо того, чтобы броситься выполнять, продолжил переминаться с ноги на ногу. — А чегой мне говорить, уряднику-то? — спросил он. — Скажи, барину срочно понадобился! — Стародубцев начал терять и без того невеликое терпение. — Дело жизни и смерти. Понял? — Понял, барин, — сдавленно отозвался Степан. — Бегу! — и затопал прочь.

Покуда происходил этот диалог, Герман, прислушиваясь к нему краем уха, смочил Анне виски разбавленным водой яблочным уксусом и поднёс к носу девушки флакон нюхательных солей. На эффект, сказать честно, не рассчитывал — слишком уж долгим был обморок. Однако когда Анна и впрямь не очнулась, разочарование легло на сердце камнем гроба Господня. Неужели Стародубцев не ошибся? Неужели здесь и впрямь кроется злой умысел, и урядник приедет в усадьбу не зря? Герман недовольно тряхнул головой: пока неважно. Ещё раз проверил пульс и дыхание девушки — без перемен. «Уже что-то», — подумал он. Поймал взгляд Фёклы, стоявшей рядом на коленях и смотревшей на него, как на волшебника, и почувствовал себя до отвращения беспомощным. Спасаясь от мерзкого ощущения, с нарочитой уверенностью постановил: — Надо перенести Анну Никитичну в дом. И вам, Никита Гаврилович, — он посмотрел на Стародубцева, — лучше вернуться к себе. — Барин же не дойдёт! — выпалила Фёкла и немедленно съёжилась под уничижительным взглядом Стародубцева. К несчастью для последнего, Герман был лицом независимым, и потому против него подобное не подействовало бы. — Никита Гаврилович, это ведь ваше… Кхм, ваш транспорт? Герман указал на коляску, и Стародубцев нехотя кивнул. С преувеличенной небрежностью прибавил: — Дойду я. Это просто Аню волновать не хотел, — однако Герман пропустил попытку хорохориться мимо ушей. — Тогда будет лучше, — заметил он, не особенно скрывая безапелляционность тона, — если вы ещё немного побудете здесь. Я пришлю людей, чтобы дотолкали эту… штуку до усадьбы, и было кому остаться на страже. Сами понимаете, место нельзя оставлять без присмотра. Стародубцев непроизвольно бросил взгляд на по-прежнему стоявший на столе графин и с серьёзным видом кивнул. Тогда Герман ловко подхватил Анну на руки и поднял с земли. Девушка была пугающе лёгкой, и души коснулся нелепый страх, что она вот-вот растает, как Снегурка из пьесы господина Островского. Герман машинально прижал Анну крепче к