Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— Значение имеет то, — говорю я, и голос у меня звучит на удивление ровно, хотя внутри все дрожит крупной неконтролируемой дрожью, — что вы оба с самого начала видели во мне не человека. Вещь, которую можно выиграть, а потом красиво списать со счетов, когда наскучит. И то, что где-то по пути вы, может, действительно начали чувствовать что-то настоящее, не отменяет того, с чего все началось.

— Злата…

— И не отменяет того, что вы оба месяцами смотрели, как я влюбляюсь, и молчали, потому что признаться было слишком неудобно.

— Пожалуйста, дай нам шанс объяснить, — Марк делает шаг ко мне, протягивая руку.

— Не трогай меня, — отступаю я, и голос у меня наконец срывается. — Просто не трогай меня сейчас.

Я поднимаюсь, чувствуя, как ноги едва держат, и иду к лифту, не оборачиваясь, хотя спиной чувствую два взгляда, полных отчаяния, и один — Алины — полный какой-то усталой невеселой правоты, которой она, кажется, совсем не рада.

В номере я запираю дверь на цепочку, сползаю по стене на пол и плачу так, как не плакала даже год назад, подписывая документы на опеку. Не от бессилия перед системой. А от того, что позволила себе, вопреки всякому здравому смыслу, поверить, что заслуживаю быть чьим-то выбором, а не чьей-то ставкой.

Автобус домой уходит завтра утром.

Дорога домой — самая долгая дорога в моей жизни. Я сижу у окна, специально выбрав место подальше от команды, и всю трассу смотрю на мелькающие за стеклом голые осенние поля, стараясь не думать ни о чем, что не касается расписания на следующую неделю.

Получается плохо. Получается настолько плохо, что к концу поездки у меня раскалывается голова, а глаза саднят от слез, которые я упрямо не даю себе выплакать при свидетелях.

Лев и Марк весь путь сидят порознь и оба избегают смотреть в мою сторону с той нарочитой аккуратностью, которая ранит больнее любого прямого взгляда…

Дома меня встречает Ника. Соскучившаяся, повисшая у меня на шее еще в дверях.

— Ты какая-то не такая, — тут же считывает она, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо. — Что случилось?

— Просто устала, — вру я привычно.

Она, кажется, не до конца верит, но из деликатности не давит, за что я мысленно благодарю ее сильнее, чем когда-либо прежде.

Они приходят на третий день.

Я вижу их из окна кухни — обоих, у того самого фонарного столба, где когда-то стоял с букетом Ярик. Только у этих двоих в руках нет ничего. Просто стоят под моросящим дождем в куртках, промокших на плечах, и смотрят на мои окна.

Я стою за занавеской минут двадцать и честно надеюсь, что они уйдут. Они не уходят. На двадцать пятой минуте я беру ключи и спускаюсь вниз, потому что дальше это уже начинает походить на цирк, а мне тут еще жить…

— Вы оба уже промокли, — говорю я вместо приветствия.

— Заметили, — кивает Марк.

— Идите домой.

— Пять минут, — тихо просит Лев.

— У вас была пара месяцев, — говорю я. — Вы ими не воспользовались.

— Злата…

Я смотрю на них — на двоих взрослых красивых парней, которые стоят под дождем во дворе панельной девятиэтажки и выглядят так, будто их только что вытащили из воды и забыли вытереть, — и понимаю, что не смогу закрыть перед ними дверь на глазах у всего подъезда.

— Пять минут, — говорю я. — Ника у подруги… Разувайтесь в коридоре.

Мы садимся на моей крохотной кухне. За тот самый шаткий стол с отколотым уголком столешницы, за которым я столько раз плакала и столько раз собирала себя заново.

Марк сидит на табурете, который под ним предательски скрипит. Лев не помещается в мою кухню целиком: ему приходится сдвинуть колени под стол, и от этого он выглядит совершенно нелепо. Я ставлю на стол чайник, потому что руки надо чем-то занять.

— Мы хотим рассказать все, — говорит Марк. — С самого начала.

И они рассказывают.

Про отца Льва и его холодную формулу «проигрывать можно раз» и его вечную гонку в лидеры. Про бывшую, про то, как боль от предательства превратилась в броню, а броня — в жестокую циничную игру, где чувства были объявлены вне закона задолго до того, как я вообще переступила порог смотровой комнаты. Про то, как Марк, глядя на такого друга, придумал не оставить его, а разделить с ним этот путь, потому что не знал другого способа удержать рядом человека, стремительно теряющего себя.

Я слушаю молча. До конца.

— Мы искренне верили, что делаем это без жертв, — тихо говорит Марк, вертя в руках пустую кружку. — Что раз правила знаем только мы, значит, никто по-настоящему не пострадает. Мы ошибались. Каждый раз ошибались, а тебе достались последствия этой ошибки…

— Спасибо, — говорю я.

Оба поднимают на меня глаза с одинаковой осторожной надеждой.

— Правда спасибо, — повторяю я. — Мне это было нужно. Я три дня думала, что сошла с ума и все придумала…

— Злата…

— А теперь я скажу, — перебиваю я, и оба замолкают.

Я ставлю кружку на стол. Очень аккуратно, потому что если поставлю резко, она разобьется, а другой такой у меня нет…

— Знаете, что я делала в тот вечер, когда впервые вас услышала? Я не злилась и не думала как вам отомстить… Я думала, чтобы это, господи, не стоило мне работы.

Марк открывает рот.

— Дай договорить, — прошу я, и он закрывает.

— Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь, которую вы, кажется, до сих пор не поняли. — Я обвожу рукой кухню. — Вот это все. Это моя жизнь. Она у меня одна, она у меня очень сложная, и в ней нет запаса прочности на игры…

— Мы теперь знаем, — тихо говорит Лев.

— Не знаете, — качаю головой я. — Если бы знали, вы бы остановились. Вы бы остановились в ту ночь на базе. Или в гостинице… Но вы каждый раз выбирали не останавливаться, потому что вам было страшно признаваться, и потому что признаваться было неудобно. Я же не останавливала вас только потому, что четко знаю, что если завтра вы вдруг исчезнете, моя жизнь не изменится.

— Это правда, — говорит Лев.

Он произносит это ровно, глядя мне в глаза, и почему-то именно от этого мне становится больнее всего.

— И знаете, что самое обидное? — Я слышу, как у меня начинает дрожать голос, и ненавижу себя за это. — Я ведь все сделала правильно. Я не полезла. Я закрылась. Я закрыла