Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон - Майкл Скофилд

Рейнар поднял глаза.

— И часть убытков была настоящей. Люди стояли на дороге. Скоту не хватало корма. Объезд занимал несколько дней. Я понимал, что делаю, когда держал проход закрытым.

— Но открыть его было нельзя.

— Без замены опор — нельзя.

Он переложил бумаги.

— Я ошибся раньше, когда принял устное заверение поставщика, что мерцание допустимо. Попросил его повторить письменно, но не дождался ответа. Решил, что мастер перепроверит утром. За этот промежуток погибли люди.

В голосе не было ни привычки героически страдать, ни попытки снять с себя все одним признанием.

Мне стало страшно близко его нежелание смотреть на тот короткий промежуток, в котором еще можно было поступить иначе.

— После отстранения вы встретились с отцом?

— Зимой. Он сам запросил материалы о закупках. Я привез сохранившиеся ведомости, назвал мастеров, объяснил, где мои собственные решения требуют проверки. Ваш отец не обещал оправдать меня.

Я улыбнулась грустно.

— Это на него похоже.

— Он сказал: «Если вы правы, вам пригодятся точные цифры. Если нет, тем более».

Я услышала отца.

Не в подложной цитате, не в воспоминании о похоронах. В короткой раздражающей фразе, которой он мог ответить и мне, и командору.

Слезы выступили так быстро, что я не успела отвернуться.

Рейнар замолчал.

Я покачала головой.

— Продолжайте.

Он рассказал о двух встречах в Ларене. О том, как отец нашел несоответствие между сортом кристаллов в закупочной книге и тем, что поступало на перевал. О накладных, в которых вес совпадал, а обозначение качества меняли на промежуточном складе.

Я подвинула к нему один из листов.

— Здесь отец подчеркнул номер партии.

Рейнар посмотрел и достал из папки свою ведомость.

Номера совпали.

Некоторое время мы молча смотрели на две бумаги.

Отец не просто верил Рейнару. Он проверял.

И нашел достаточно, чтобы продолжить.

— Кристалл можно приложить к делу? — спросила я.

— Как образец, который хранился у меня. Но один мой осколок ничего не решит. Нужны записи выдачи, заключения мастеров, другие образцы, если они остались.

Я положила кристалл обратно в кожу.

Теперь я понимала его оговорки так же хорошо, как он должен был понимать мои.

Вечером за Илвой приехал муж племянницы.

Она собрала вещи быстро. Перед уходом проверила повязку Торена, показала Рейнару, где стоит крупа, и сообщила мне, что гребень следует хранить у зеркала, а не среди инструментов.

Мы вышли проводить ее до повозки.

Я держала в ладони несколько оставшихся монет.

— Возьмите.

Илва закрыла мои пальцы.

— Ты мне задолжала жалованье за прошлый месяц. Вот когда сможешь его выплатить, отдам расписку как положено.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Не надо превращать двадцать лет работы в милостыню.

Мне стало стыдно.

— Хорошо. Я запомню.

Она обняла меня, уже не торопясь.

— Ешь. Спи. И если понадоблюсь, пиши. Только без таких приключений, как сегодня.

— Постараюсь.

— Вот это честный ответ.

Повозка уехала.

Я еще немного постояла у ворот.

Рейнар не спрашивал, о чем я думаю. Я сама сказала:

— Мне хочется рассчитаться со всеми сразу.

— У нас хватит времени обсудить расходы.

— Я не только о деньгах.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я понял.

Я не стала продолжать. Тогда мне еще казалось, что если найти достаточно большой полезный поступок, все в конце концов уравновесится.

На четырнадцатый день подлинники отнесли на хранение в писцовую контору.

Пакет опечатали при нас. В расписке стоял перечень листов и состояние поврежденных углов. Получить его могла я лично; Рейнар оставался свидетелем сдачи, но не распорядителем.

Одну заверенную копию отправили Весте Ларн по уточненному служебному адресу, приложив наши заявления и сведения о Каспаре. Вторую оставили для работы. Короткое извещение о существовании материалов ушло отдельной почтой.

Я проверила адрес трижды.

Рейнар не поторопил.

Когда пакет исчез в почтовой сумке, мне впервые стало легче от того, что важная вещь находится не рядом со мной.

В тот день я вернулась домой без привычного желания немедленно проверить замки.

На столе остались рабочие копии. Подлинники лежали в конторе, у нас была расписка, а сведения уже двигались по двум разным дорогам. Опасность не исчезла, но ей стало труднее поместиться в одной моей сумке.

Рейнар посмотрел на меня у калитки.

— Хотите пройтись?

Я оглянулась на дом.

— Куда?

— За старую стену. Там выпас, сейчас пустой. Я собирался немного полетать.

Я, кажется, слишком быстро подняла голову.

Он заметил.

— Это предложение прогулки. Не осмотра достопримечательности.

— А если мне любопытно?

— Тогда предупреждаю: достопримечательность не умеет разговаривать в другом облике.

Я улыбнулась.

Мы вышли через небольшие ворота в стене. Торен остался дома с полученной почтой; перед уходом Рейнар назвал, куда мы идем и когда вернемся. Это прозвучало буднично, как любая договоренность двух людей, привыкших знать, где искать друг друга.

За стеной пахло влажной травой. Внизу тянулся луг, дальше темнела полоса деревьев. С городских ворот его хорошо видели дозорные. Скрыться здесь было трудно, и Рейнар не пытался.

— Нас заметят, — сказала я.

— Меня здесь знают. Обращение за стеной не запрещено. Если бы я собирался незаметно уехать, выбрал бы другое место.

— Я все еще думаю, что любой взгляд опасен.