Любимица Жнеца - Афина Шторм

На четвёртый день приходит капитан. Я слышу его раньше, чем вижу: охранники выпрямляются, воздух словно расступается, — а потом он заслоняет проём решётки, и складское помещение вокруг меня сжимается.

Капитан не пригибается, как тот тощий. Он стоит, заставляя меня задирать голову, чтобы посмотреть на него, и я понимаю: это не высокомерие, а дистанция. Он намеренно держит между нами всю длину своего тела.

— С тобой обращаются хорошо, — утверждает капитан. Каждое слово на общем языке он произносит осторожно, будто не уверен, выдержит ли пол его вес.

— Меня держат взаперти! Это не одно и то же. Ты бы знал, если бы хоть раз побывал по ту сторону запертой двери.

Что-то мелькает на его лице и тут же исчезает.

— Тебя выпустят на следующей станции. Невредимой. Даю слово — сколько бы ни стоило слово Жнеца.

— Тогда зачем охрана? — возмущаюсь я и встаю, чтобы у него было меньше преимущества в росте. — Если я всего лишь груз, который ты собираешься скинуть, предоставил бы мне койку. Но трое твоих следят за полуголодным человеком, который просто хотел пробраться на борт зайцем. С грузом так не обращаются. — Подхожу ближе к решётке, достаточно близко, чтобы разглядеть имена (я уверена, что это имена), вырезанные на одном из рогов. — Так поступают с тем, кого боятся.

Костяной гребень над его носом чуть напрягается.

— Бояться должна ты.

— Я боюсь всю свою жизнь. Мне это надоело. — Я удерживаю его взгляд, как тогда на мостике, потому что это единственное, что у меня есть и что явно стоит ему усилий. — Не могу понять одного: чего боится такая громадина, как ты? Меня? Почему?

Он не отвечает. Удерживает мой взгляд, пока один из охранников нервно не переступает с ноги на ногу. Капитан уходит, а я снова могу дышать.

Я сажусь, чувствуя, как бешено колотится сердце, но не хочу разбираться в причинах.

В ту ночь приходит смена караула, но пост никто не занимает. Я выглядываю и вижу его. Капитан сидит на перевёрнутом ящике на развилке, в руках — нож и кусок металла. Он ничего не вырезает, просто держит их, прислонившись спиной к стене, не сводя глаз с моего люка, словно это единственная вещь, которую стоит охранять.

Капитан думает, что я сплю. Я позволяю ему так думать.

Он остаётся до тех пор, пока свет не становится серым, но так и не приближается. И вот это, в конце концов, пугает меня по-настоящему. Не его размер. Не его глаза. А то, насколько одиноким выглядит существо, так старательно соблюдающее дистанцию от единственной двери, от которой не может отвести взгляд.

На шестой день Терин созывает собрание экипажа — он имеет на это полное право, но, значит, времени у меня меньше, чем я рассчитывал.

Мы набиваемся в кают-компанию, потому что нам всем больше негде поместиться. Экипаж теснится вокруг длинного стола, которым служит противовзрывная дверь эсминца, уложенная на сварные распорки. Я занимаю место во главе стола — так же, как делал это на протяжении одиннадцати лет, — и чувствую, как доверие команды становится зыбким, словно почва уходит у меня из-под ног.

Терин не встаёт. Он никогда этого не делает: за него «встают» изогнутые вперёд рога.

— Мы в трёх днях пути от станции, — начинает он. — Я хочу, чтобы в протоколе было зафиксировано: капитан шесть дней держит на борту нарушителя вопреки всем нашим законам. И я хочу знать: почему?

— Потому что мы уже достаточно убили беззащитных, хватит на всю оставшуюся жизнь, — отвечаю я. — Пора бы нам начать платить за это.

— Мы всегда платили. И всё равно убивали. Чтобы выжить.

Он прав, и каждый за столом знает, что он прав, а воцарившаяся тишина — это тишина народа, хранящего память о годах, не высеченных на стенах.

Поэтому я даю им ту часть правды, которую могу озвучить:

— У неё руки собирателя. В прошлую смену она помогла Кэйлису оттащить линию фильтрации подальше от края — спросите его! До станции три дня, рециркуляторы[2] барахлят, так что я предпочту пару рабочих рук чистой совести.

Это не главная причина, но она достаточно весома, чтобы на ней настаивать. Кэйлис загорается в дальнем конце стола — слишком молод, чтобы контролировать своё лицо.

— Алтея поняла, в чём неисправность, ещё до того, как я сказал, — признаётся он. — Она хороша. Она правда…

— Она человек, — перебивает Терин, — а галактика охотится за всем, что дорого Жнецу. Ты сам меня этому учил, капитан! Оставишь её — и мы станем мишенью. Выбросишь в шлюз — и к ночи мы будем чисты.

Он прав. И это именно то, чего я не могу произнести вслух за столом: Терин прав, а я шесть дней потратил на то, чтобы найти изъян в аргументе, который сам же и выстроил, но изъяна нет. Я позволяю собранию разойтись без голосования, потому что проиграл бы его, и держу свои доводы при себе.

Позже я нахожу Элсина в лазарете, где руки старого целителя по-прежнему тверды, хотя свет в его глазах угасает. На борту есть только он один, кому я могу рассказать об этом, и мы оба понимаем, о чём речь, ещё до того, как я открываю рот.

— Это она, — тихо произношу я. — Я коснулся её и услышал ишани.

Элсин откладывает в сторону хирургическую иглу, которую чистил. Долгое время в отсеке слышно только гудение неисправного рециркулятора и дыхание старика.

— Джалшагар, — проговаривает он так, словно уже и не надеялся произнести это слово перед смертью. — После всего, что с нами стало… После всего, во что мы превратились…

— Скажи мне, как это остановить?

— Никак, — мягко отвечает Элсин, что гораздо хуже, чем если бы он произнёс это резко. — В текстах ясно сказано лишь одно. Эта связь — не дар, как рисуют в детских сказках. Она исцеляет то, что сломано, или, если долго отвергать, ломает того, кто сопротивляется. От неё невозможно избавиться, Сарен. Тебе остаётся лишь нести её достойно или плохо.

— Тогда я пронесу её ещё три дня, — заявляю я, — и оставлю на станции, а после буду нести её плохо до конца своих дней — и мой клан выживет.

Элсин смотрит на меня с терпением