Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Чего хочет Мара

Я разложила двадцать три письма с отказами на полу.

Элиза села на кровать, Нив — на подоконник. Уголь прошёл по письму столичного театра, оставив отпечаток лапы на слове «сожалеем».

— Это улучшение документа, — сказала я.

— Ты хочешь ехать? — спросила Элиза.

Уголь прошёл по письмам и сел на контракт, выбрав самый дорогой лист.

— Хочу, чтобы вы сказали, что делать.

— Это другое.

Месяц назад она дала бы совет прежде, чем я закончила вопрос. Теперь заставляла меня страдать самостоятельностью.

Нив взяла контракт.

— Шесть месяцев — долго. Но они разбиты на периоды. Ты вернёшься в ноябре на два дня.

— Том здесь.

— Это факт, — сказала она. — Не решение.

Я хотела работу. Ещё я хотела, чтобы роль доказала неправоту каждого человека, который отказал. Хотела войти в «Орион» и увидеть, как город наконец понимает мою особенность. Это было другое желание, замаскированное под профессию.

Я оставила первое письмо. Не как приговор — как историю труда. Остальные сложила обратно без церемонии и огня.

Одно письмо было не отказом, а старой запиской госпожи Велл, руководительницы нашего театрального кружка. «Вы входите в сцену раньше персонажа», — написала она пять лет назад. Тогда я решила, что женщина завидует молодости. Теперь формулировка беспокоила.

Госпожа Велл жила над книжной лавкой. Я пришла к ней утром с письмом и пирогом — не магическим, купленным у пекаря. Комната была завалена пьесами, масками и искусственными цветами. На стене висели фотографии всех постановок. В каждой я безошибочно находила себя первой.

— Вы пришли вернуть письмо? — спросила она.

— Понять.

Госпожа Велл надела очки, хотя помнила текст.

— Вы всегда знали, что зритель посмотрит на вас. Поэтому начинали играть до того, как партнёр давал повод. Мара уже страдала, уже соблазняла, уже прощала. Персонаж не успевал узнать новость.

— Почему вы не объяснили тогда?

— Объясняла. Вы красиво плакали.

Я помнила слёзы и не помнила слов после них. Это была неприятная форма доказательства.

Мы поднялись на маленькую сцену кружка. Пол скрипел, занавес пах пылью, из зала виднелись двадцать пустых стульев. Госпожа Велл дала мне простую задачу: войти, увидеть письмо на столе и открыть. Не знать заранее, что внутри.

Первый раз я вошла настороженно.

— Вы уже знаете, что письмо плохое.

Второй — слишком беззаботно.

— Теперь знаете, что будете удивлены.

На третьем я просто вошла. Увидела конверт. Узнала почерк. Только тогда изменила шаг.

— Вот, — сказала Велл. — Персонаж наконец пришёл вместе с вами.

Мне хотелось превратить занятие в метафору всей жизни. Я удержалась. Это был актёрский навык, не пророчество.

Перед уходом госпожа Велл спросила, чего я боюсь в контракте.

— Что уеду и окажется: я красива только в Вейлморе.

Она посмотрела на фотографии.

— Красивой вы будете везде. Плохой актрисой тоже можете быть везде. Второе исправляется работой.

Я поцеловала её в щёку и оставила пирог. На улице было солнечно и холодно. Несколько мужчин обернулись. Их взгляды не ответили на вопрос о профессии, но мне всё равно понравились. Оба факта существовали без ссоры.

— Я хочу играть, — сказала я. — Даже если фильм получится плохим. Даже если следующей роли не будет. Даже если Том не попросит остаться.

— Тогда у тебя встреча с Воссом, — сказала Элиза.

Я назначила её на утро.

До рассвета я читала контракт как роль. Компания хотела моё время, лицо, голос, право менять причёску и требовать повторный дубль. Я хотела оплату, опыт и конкретные даты возвращения. Между желаниями находился договор — место, где оба решения можно проверить.

Элиза принесла карандаш.

— Отметь всё, что непонятно.

Элиза положила карандаш поперёк контракта. Ластик был стёрт почти до дерева.

— Вдруг они решат, что я трудная?

— Ты трудная.

Элиза позволила мне возмутиться ровно до того, как Уголь наступил на край договора.

— Спасибо.

— Профессиональные вопросы не делают тебя менее удобной. Они делают договор понятнее.

Я отметила оплату дороги, жильё, страховку, сроки между блоками. Раньше боялась, что один вопрос разрушит шанс. Теперь видела: шанс, который требует молчания о цене, слишком похож на состав без паузы.

Нив забрала одно письмо с отказом и положила рядом с контрактом.

— В этом написано, что ты перебиваешь партнёра.

— Было один раз.

— Три. Ты рассказывала три разные версии.

Мы засмеялись. Страх не исчез, но перестал быть единственным голосом в комнате.

В дверь поскреблись. Не Уголь — он уже лежал на письмах. На пороге стояла Элиза с двумя чашками и моей старой коробкой для украшений.

— Нашла в шкафу, — сказала она.

В коробке лежали театральные мелочи: дешёвая брошь из первой постановки, билет до столицы, который я так и не использовала, фотография любительской труппы. На снимке мне было девятнадцать. Я стояла в центре, конечно. Голова чуть повернута к свету, губы сложены так, чтобы казаться случайно красивыми. Рядом две девушки смеялись не на камеру. Их лица жили; моё предъявляло себя.

— Я была ужасна? — спросила я.

— Ты была громкая, — ответила Элиза. — Это не одно и то же.

Нив взяла фотографию.

— Здесь ты уже знала, с какой стороны тебе лучше сниматься.

— Образование никогда не проходит зря.

Я рассказала им о первой поездке на пробы. Как владелец театра держал мой подбородок двумя пальцами и сказал, что с таким лицом текст учить необязательно. Я ушла, хлопнув дверью, а потом неделю плакала, потому что часть меня всё равно считала это предложением. Элиза знала, что поездка провалилась. Почему — не знала.

— Я не хотела, чтобы вы думали, будто меня не взяли, — сказала я.

— Тебя и не взяли, — заметила Нив. — Ты отказалась от плохих условий. Оба факта могут существовать.

Именно за это я её любила: она не переписывала поражение в победу,