Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

— Ты рассказал мне?

— Да.

— Где?

— В той самой галерее, которую ты сейчас вспомнила.

Теперь картинка стала яснее. Белые стены. Зимний свет. Далёкие голоса. Я, цепляющаяся за плечо Ортана.

— Почему я пошатнулась?

— До моего ответа ты сказала, что предыдущего вечера почти не помнишь. Потом услышала из соседнего зала голос Кросса и побледнела. Я решил, что ты падаешь, и поймал.

— А я попросила не звать Леонарда.

— Да.

Я подошла к окну. Дождь превратил стекло в тёмную блестящую поверхность, в которой отражались лампы и моя фигура.

— Что было потом?

— Я хотел позвать кого-нибудь, кому ты доверяешь. Ты отказалась. Сказала, что справишься сама.

— Очень похоже на меня.

— Я тогда сказал то же самое.

Я повернулась.

— Мы шутили?

— Иногда.

В его лице появилось выражение, которого я раньше не видела. Не улыбка, скорее память о ней.

И меня это задело сильнее всего.

Он обладал воспоминаниями обо мне, которых не было у меня.

В них я разговаривала, принимала решения, возможно, смеялась. А нынешней мне оставалось смотреть на его лицо и догадываться, какой была рядом с ним.

— Долго мы общались?

— В тот день около часа.

— Только в тот день?

Пауза ответила раньше него.

— Нет.

Я резко развернулась к нему.

— Сколько ещё?

— Мы встретились дважды.

— Где?

— Второй раз в архивной комнате западного крыла. Третий — через четыре дня возле конюшен.

— И всё это я забыла?

— Похоже.

— Не «похоже». Ты знаешь.

— Я знаю только, что на следующих официальных переговорах ты вела себя так, как человек, который не помнит наших частных разговоров.

Гнев сменился дурным холодом.

— Что произошло между третьей встречей и следующими переговорами?

— Я не видел тебя.

— Леонард?

— Был рядом с тобой на следующей встрече.

Я упёрлась ладонями в край стола.

— Ты понял.

— Да.

— И ничего не сказал.

— Нет.

— Почему?

Ортан подошёл к противоположному краю стола, однако между нами оставалась широкая столешница.

— Потому что ты запретила.

Я подняла голову.

— Что?

— На третьей встрече ты заставила меня дать слово.

— Какое именно?

Ортан несколько секунд смотрел на меня, словно проверяя формулировку в памяти.

— Ты сказала: «Если однажды я снова приду к вам и не вспомню этих разговоров, не пытайтесь возвращать их мне силой. Не рассказывайте, что со мной происходило, только потому, что решите, что мне полезно знать. Если я сама вспомню хотя бы часть и спрошу вас прямо — тогда расскажите всё, что знаете».

Я не сразу нашла голос.

— Я сказала именно так?

— Почти дословно. Ты заставила меня повторить.

— Зачем?

— Потому что уже тогда боялась, что люди вокруг начнут принимать решения за тебя. Включая тех, кто захочет помочь.

Я отвернулась.

Это было невыносимо разумно.

И отвратительно.

— Значит, всё это время ты исполнял приказ женщины, которой больше нет.

— Она есть.

Я повернулась так быстро, что стул рядом задел моё бедро.

— Не говори мне так.

— Почему?

— Потому что я её не помню.

— Это не делает её другим человеком.

— Для тебя легко говорить. Ты разговаривал с ней.

— А ты прожила её жизнь.

— И кто из нас сейчас знает её лучше?

Ортан замолчал.

Я сразу пожалела о вопросе, потому что ответ был очевиден и ужасен.

Он подошёл бы слишком близко к тому, что делал Леонард: один мужчина решал, какая версия меня настоящая, второй хранил воспоминания о той, которой я сама не могла добраться.

Ортан первым отвёл взгляд.

— Ты права. Я знаю три разговора. Ты знаешь всё остальное, даже если часть закрыта от тебя.

— Не всё.

— Больше меня.

Несколько минут я ходила по кабинету, пытаясь уложить в голове новую правду. Два года назад я уже замечала провалы в памяти, искала защиту в орочьем законе и обращалась к Ортану. Леонард рассказывал, что тогда я собиралась встретиться с представителем западного дома, но до этой встречи так и не дошла. Теперь становилось понятно, откуда вообще появилась такая мысль: старые правила я обсуждала с человеком, который сейчас сидел напротив меня.

— Ты знал о западном доме?

— Да.

— Я рассказала?

— Спросила, какой род способен дать человеческой женщине защиту, не превращая её в имущество мужа. Я назвал три дома. Грейров среди них не было.

Это задело неожиданно.

— Почему?

— Тогда я ещё не был готов подписывать подобные договоры.

— А сейчас готов?

— Сейчас ты пришла не как женщина из чужой истории. Ты предложила мне конкретную сделку.

— Очень романтично.

— Мы уже выяснили, что с романтикой у меня плохо.

Я едва не улыбнулась и рассердилась на себя.

— Не уходи от темы.

— Не ухожу.

— Леонард сказал, что узнал о моей попытке встретиться с представителем западного дома раньше самой встречи. Ты знал, что я собиралась туда?

— Знал.

— Ты предупредил его?

Лицо Ортана стало жёстким.

— Нет.

— Кого-нибудь?

— Тоже нет.

— Тогда откуда он узнал?

— Не знаю. Я думал об этом два года.

— И не нашёл ответа?

— Нет.

Я изучала его лицо, пытаясь понять, верю ли.

Хотелось верить. Именно поэтому я заставила себя спросить:

— Докажешь?

Ортан кивнул в сторону шкафа.

— В архиве осталась запись о твоём визите?

— Нет. Ты попросила не регистрировать его.

— Очень удобно.

— Да.

— Значит, доказательства опять только в твоих словах.

— Есть ещё одна вещь.

Я застыла.

— Какая?

Он не сразу ответил.

— Ты оставила мне пакет.

Сердце ударило сильнее.

— Какой пакет?

— Запечатанный. Небольшой. Ты принесла его на третью встречу и попросила хранить в родовом архиве Грейров.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Ты не открывал?

— Нет.

Я почти рассмеялась от абсурдности.

— Ты открыл письмо Леонарда через два дня после нашей свадьбы, но два года держишь мой пакет закрытым?

— После истории с письмом я сам оценил иронию.

— Где он?

— В архиве.

— Принеси.

Ортан не шевельнулся.

Это было очень плохим знаком.

— Ортан.

— Ты оставила отдельное условие.

— Какое ещё условие?

— Не отдавать его тебе только потому, что ты потребуешь в состоянии страха или растерянности. На внешней стороне написана фраза, которую ты должна произнести сама, если захочешь получить содержимое.

— Какая фраза?

— Если скажу, условие потеряет смысл.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом мне стало смешно. Смех вышел злым.

— Великолепно. Я опять оставила себе загадку, а ты опять назначен сторожем.

— Примерно так я и выразился два года назад.

— И что я ответила?

— Что мне никто больше не подходит, потому что я тебе не нравлюсь.

Я перестала смеяться.

— Я так сказала?

— Да.

— А ты?

— Сказал, что это слабое основание для доверия.

— Правильно.

— Ты ответила, что человек, которому ты нравишься, может решить,