Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Я прочищаю горло.

— Твой отец… он любил твою мать?

В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:

— Осторожнее, Синклер.

— Мне нужно знать о них больше.

— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.

— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?

Он ощетинивается.

— Я же сказал — я был с ней.

— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?

— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.

— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…

— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.

Я моргаю.

— Это просто кажется невозможным…

— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.

Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?

— Ты… ты наводил обо мне справки?

Его выражение лица высокомерное и холодное.

— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?

— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.

— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?

Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.

— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?

Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.

Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:

— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.

Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.

— Дорогая, я и есть чума.

Я не знаю, куда иду, вылетая из столовой, чувствуя, как тени просачиваются из кончиков моих пальцев. Я прячу руки в рукава свитера, чтобы скрыть их, и опускаю голову. Я почти добираюсь до дверей, когда врезаюсь во что-то твердое.

— Виола, — говорит Коул, хватая меня за плечи, чтобы удержать равновесие. Я делаю глубокие вдохи, не отрывая взгляда от пола, но замираю. Мне хочется ухватиться за него — за кого-то достаточно знакомого и, ради всего святого, достаточно нормального, чтобы снова обрести почву под ногами.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Виола… ты плачешь?

Я прикусываю губу.

— Я в порядке.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он останавливает меня, держа за руку.

— Что случилось?

Он оглядывается, поворачиваясь в ту сторону, откуда я пришла, где Роуз, вероятно, все еще сидит за столом, попивая свой чай, как тот высокомерный осел, каким он является.

— О, — говорит Коул. Его тело напрягается, а затем он отстраняется от меня. — Скажи мне, что он сделал.

— Коул…

— Он причинил тебе боль?

Я почти говорю «нет». Но он причинил мне боль.

Это мелочно. Это неправильно. Но я медлю ровно настолько, чтобы дать Коулу сделать собственные выводы.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Я с этим разберусь.

— Что? Нет, Коул, не надо…

Он пересекает комнату, не обращая внимания на мои протесты. Мой желудок сжимается, когда я следую за ним.

— Что ты ей сделал? — требует Коул, возвышаясь над Роузом, который развалился на стуле. Его ноги по-прежнему лениво скрещены, и он даже не поднимает глаз на Коула.

— Ваше Королевское Высочество, — поправляет его Роуз.

— Прошу прощения?

— Что ты ей сделал, Ваше Королевское Высочество?

Я никогда не видела такого выражения, как то, что сейчас промелькнуло на лице Коула. Кажется, он готов пронзить Роуза насквозь.

— Мне плевать, кто ты. Ты не можешь ходить и мучить всех в этой школе. Оставь её в покое, — говорит Коул.

Роуз поднимает на него взгляд, изучает его холодно, а затем, смертельно медленно, поднимается на ноги.

— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним, Белкамп. Ты не указываешь мне, что делать, по нескольким причинам. Во-первых, потому что я твой Принц, нравится тебе это или нет…

Коул открывает рот, но Роуз поднимает руку, погрозив ему пальцем в перчатке.

— Ай-ай. Помни, с кем разговариваешь.

Коул сжимает кулаки по бокам, но молчит.

— Во-вторых, потому что я забочусь о благе Виолы, и она — моя невеста, а не твоя.

Зачем нужно было проводить это разграничение? Лицо Коула краснеет, а гнев между ними начинает буквально искрить.

— И в-третьих, потому что, если ты попробуешь, я уничтожу тебя. — Он говорит это просто, безжалостно, не столько как угрозу, сколько как факт.

Я кладу руку на руку Коула.

— Просто уходи. Пожалуйста.

Но Коул не двигается. Он сверлит Принца взглядом, в котором читается чистая злоба.

— Ты жалкий. Без своих денег и титула кто ты такой?

Роуз улыбается, и это зрелище настолько пугающее, что по моей спине пробегает холодок.

— Кое-что гораздо худшее.

Я встаю между ними, лицом к Коулу, а спиной — к груди Роуза.

— Уходи, Коул, — требую я.

Он выглядит озадаченным и подавленным.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он подчиняется, разворачивается на каблуках и уходит, все еще сжимая кулаки, оставляя меня наедине с Роузом. Я никогда не была в такой ярости на Роуза, даже несмотря на то, что его аромат наполняет мои легкие — зима, специи и отравленные яблоки. У меня кружится голова, и я едва могу игнорировать ощущение его присутствия, тепло его груди сквозь рубашку.

Я отталкиваю его.

— Перестань угрожать людям.

Он выглядит