Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Что подо мной дно, но сижу я почему-то не на дне.

И что руки, спокойно лежащие у меня на талии, мне не принадлежат.

Я сидела у Рэйнда на коленях. Посреди бассейна, в облаке пара, в насквозь мокром платье, и его руки держали меня ровно настолько крепко, чтобы это нельзя было назвать объятием, но и вырваться было нельзя.

— Ну вот, — сказал он совершенно спокойно, словно мы продолжали давно начатую беседу. — Здесь хотя бы тепло.

Тепло. Здесь было даже жарко. Вода в этом бассейне держалась почти на пике закипания, от неё валил пар, и после ледяного ночного “променада” это тепло вползало под мокрую одежду и все обжигало.

— Почему сюда? — Я наконец огляделась по-настоящему и узнала своды. — Из всех мест в городе...

— Это единственное место в городе, которое я знаю изнутри, — пожал он плечами. — Выбор у меня был небогатый. Моя кровать или это.

Я предпочла пропустить первую половину ответа мимо ушей.

— Нас увидят, — прошипела я, озираясь. Полутёмный зал был пуст. Ни банщиков, ни поздних гостей, только лампа у дальней стены да мозаичные рыбы под сводом. — Здесь же...

— Здесь никого. В этом крыле не бодрствует ни одна живая душа, я бы услышал. — Он помолчал и добавил с явным удовольствием. — А вода горяча, заметь. Новый истопник в этом заведении определённо знает своё дело.

— Отпустите.

— Непременно.

Он не пошевелился. Вода тихо плескалась о бортики, расходясь кругами от моего барахтанья. Пар поднимался к тёмному своду и таял там, среди мозаичных рыб. Его глаза снова были чёрными, безо всякой человеческой маскировки, и в свете единственной лампы в них плавали два крошечных огонька.

— Там Том! — Я упёрлась ладонями ему в грудь. — Там дети, а вы...

— Том не дурак. — Рэйнд даже не качнулся. — У его норы выходов больше, чем у крысиной, а гостей он ждал ещё до нашего прихода, иначе не держал бы у дверей человека с ножом. Он справится. А вот тебя там быть не должно было вовсе.

— Вы обещали девочке проследить.

— Я и прослежу. — Это прозвучало ровно, без насмешки, хотя я не имела ни малейшего представления, как он это сделает. А потом насмешка вернулась. — Но сперва один вопрос, маленькая леди. Какой бездны ты сорвалась в город? Ночью. Одна.

— Я должна была предупредить Тома.

— Послать было некого?

— Некого. И… о таком не посылают.

Я снова рванулась. Всерьёз, со злостью, упираясь коленом в скользкое дно и обеими руками отталкиваясь от его груди. С тем же успехом можно было вырываться из каменной кладки. Его руки даже не напряглись, они просто продолжали обвивать мою талию, и от этой лёгкости, с которой он удерживал меня одним движением, внутри что-то трепетало.

Силы были неравны. Настолько неравны, что сама эта борьба выглядела, наверное, смешно. Мокрая, взъерошенная девица барахтается в руках существа, которое час назад останавливало сердца силой мысли. Я перестала барахтаться. Не из покорности, конечно, а просто поняла, что сила ничего не решит. Надо по-другому.

Сердце глупо зачастило. Совсем не так, как оно колотилось в переулке, от страха. По-другому. Хуже. Пар льнул к лицу, мокрое платье облепило плечи, под ладонями сквозь чёрную ткань чувствовалось чужое тело, и всё это вместе мне решительно, категорически не нравилось.

Прекрати. Немедленно прекрати, Лиссандра. Он четыреста лет сидел в яме, он убил сегодня двух человек у тебя на глазах, он опасен, как сама Бездна. Нашла время.

— В переулке осталась лошадь, — сказала я как можно суше, чтобы занять голову хоть чем-то полезным. — Отцовская верховая. Привязана у подворотни. Правда, я не седлала ее, боясь разбудить конюха, но все равно.

Рэйнд устало откинул голову назад, на мраморный бортик, и прикрыл глаза.

— Лошадь без седла и без клейма владельца на попоне, потому что попоны нет, — лениво проговорил он. — Утром её отвяжет первый смышлёный оборванец, а твой конюх обнаружит пропажу и будет неделю бояться признаться. Никто не свяжет её с тобой. Кроме тех двоих в переулке, но их уже не расспросишь.

С этим было не поспорить. Я и не стала. Литару было жалко, глупо и по-детски жалко, отец души в ней не чаял. Но лошадь была самой малой из потерь этой ночи, и я велела себе оставить её судьбу первому смышлёному оборванцу.

Я смотрела на Рэйнда, на запрокинутое бледное лицо, на мокрые тёмные волосы, облепившие шею, и задала вопрос, который мучил меня с самого переулка.

— Как вы узнали?

Он приоткрыл один глаз.

— Что именно?

— Что я в опасности. Вы спали. Вы сами сказали, что спали. Как вы узнали и... — я запнулась, — и почему пришли?

Некоторое время он молчал. Вода расходилась кругами, где-то в трубах глухо ухало, далеко за стенами спал город, дознавателей и страха горожан. А он смотрел на меня из-под полуопущенных век, и в этом взгляде сейчас не было ленивой издёвки.

— Ты очень громко боишься, маленькая леди, — сказал он наконец.

— Что это значит?

— То и значит. Одни люди боятся тихо, про себя. Ты боишься громко. На весь город. — Он повёл плечом, словно эта тема наскучила ему ещё четыреста лет назад. — А пришёл я потому, что, вообще-то, я тебе благодарен.

И его большой палец медленно, почти невесомо погладил мои пальцы, лежавшие поверх его руки.

Я одёрнула руку так резко, что по воде плеснуло.

— Я не собиралась вас вызволять. Это вышло случайно. Я хотела утопить ключ, вы прекрасно это знаете.

— Знаю. — Он усмехнулся, и огоньки в чёрных глазах качнулись. — И тем не менее ты меня вызволила. Четыреста лет, маленькая леди. Четыреста лет никто не мог, не хотел и не пытался. А потом пришла девочка, которая даже не собиралась, и распахнула дверь настежь. Разве это не судьба? Можешь, конечно, сколько угодно называть это случайностью, но моего отношения к тебе это уже не изменит.

На это мне ответить было нечего. Совсем нечего. Я сидела в горячей воде, у него на коленях, в неприличном заведении, и молчала.

— Те двое, — сказала я, глядя на воду. — В переулке. Вы...

— Они бы не остановились. — Он