Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Может быть.

Она сорвала травинку и покрутила в пальцах.

— А ещё играли в свадьбу.

Он покосился на неё.

— Ты — невестой?

— Разумеется.

— Почему «разумеется»?

— Потому что я была красивая.

— Была, — закивал Яр.

Она возмущённо толкнула его локтем.

— Очень смешно.

— Немного, — тихо хмыкнул он.

— Между прочим, за меня все дрались.

— Прямо все?

— Ну... Прошка, Гришка и близнецы. Дарка тоже хотела, но ей сказали, что так нельзя, и она обиделась.

Яр уже откровенно усмехался.

— И кто победил?

— Никто. Я сбежала в самый торжественный момент, потому что мне надоело стоять в венке из лопухов.

— Мудро.

— Да. Зато потом меня полдня искали. А я сидела на сосне.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты правда была счастливой тогда?

Вопрос прозвучал неожиданно тихо.

Зоря ответила не сразу. Смотрела на солнечные пятна на траве, на ягоды в корзине, на собственные пальцы, испачканные соком.

— Да, — сказала она наконец. — Тогда всё было проще. Люди ещё не смотрели так, как потом. Мы просто бегали, дрались, мирились, воровали яблоки, валялись в сене, играли в войну с крапивой, били её палками вместо мечей. Было весело.

— А потом?

Зоря чуть пожала плечом.

— Потом подросли. Я начала учиться у бабки. У матери. Стала меньше бегать с ними, больше сидеть дома, травы запоминать, руки набивать. А потом кто-то заболел, кого-то лечили, кто-то услышал взрослый шёпот. И всё. Игры кончились.

— Они начали тебя бояться?

— Не сразу. Сначала просто косились. Потом матери стали дёргать детей домой, если я мимо шла. Потом пошли слова: ведьмина дочь, не трогай, не бери у неё ничего, не ходи с ней в лес. Ну и... — Она усмехнулась, но мягко. — Детство вообще редко умеет ждать.

Яр молчал. Потом взял из её корзинки самую спелую ягоду и протянул ей.

— На.

Зоря посмотрела на ягоду, потом на него.

— Это что?

— Чтобы не становилась мрачной.

— И помогает? — она вздёрнула бровь и улыбнулась.

— Не знаю. Проверим.

Она взяла малину, нарочно чуть коснувшись его пальцев, и съела.

— Ну?

— Пока нет.

— Значит, мало.

Он протянул ещё одну. Зоря рассмеялась.

— Так ты меня до вечера закормишь.

— Зато молчать будешь меньше колюче.

— А тебе, значит, хочется, чтобы я была доброй?

— Нет, — честно сказал Яр. — Но смешной ты мне тоже нравишься.

Она замерла. Совсем ненадолго. Потом отвела взгляд и будто бы слишком внимательно уставилась в корзинку.

— Осторожнее говори такие вещи, — пробормотала она. — Я ещё решу, что ты стал приятным человеком.

— Это поклёп.

— Согласна.

Они ещё посидели немного, потом снова принялись за ягоды.

Лес вокруг жил, светился, дышал.

И впервые за долгое время Зоря говорила о прошлом не так, будто открывает старую рану, а как человек, который вдруг вспомнил, что у него когда-то было лето — долгое, шумное, смешное, с играми, ягодами и счастьем без всяких условий.

А Яр слушал.

И ему почему-то казалось, что это, может быть, одна из самых редких вещей, которые она ему когда-либо давала.

К вечеру лес начал меняться.

Это пришло не сразу, а исподволь — сперва свет стал мягче, гуще, будто кто-то развёл в воздухе тёплый мёд. Потом тени под елями вытянулись, заросли потемнели, а птицы зазвучали иначе: не дневным весёлым гомоном, а короткими, торопливыми перекличками перед ночью. Ветер потянул прохладой, принёс запах сырой коры и близкого дождя.

Зоря как раз тянулась за последней крупной гроздью малины, когда ей на щёку упала первая капля.

Она подняла голову. Небо над верхушками сосен успело затянуться тучами, сизыми, плотными, с тяжёлым брюхом. Ещё миг — и где-то вдалеке глухо перекатился гром.

— Вот ведь, — пробормотала она. — А было так хорошо.

Яр тоже посмотрел вверх.

— Назад успеем?

Зоря прищурилась, оценивая небо, лес, тропу. Ещё две капли, уже крупнее, тёмными кругами легли на рукав.

— Нет, — сказала она. — Если побежим, вымокнем на полпути. Тут недалеко старый шалаш был. Ещё с детства. Если не развалился — пересидим.

— Веди.

Дождь пошёл быстрее, пока они шли. Сначала просто шуршал по листьям, как осторожные шаги. Потом зашумел по-настоящему — густо, ровно, с каждым мгновением плотнее. Воздух сразу стал влажным, пахучим, земля потемнела. Ветки липы и орешника хлестали по плечам, трава быстро намокала у ног.

Зоря шла уверенно, но всё же ускорилась.

— Тут, — бросила она через плечо. — За тем валежником.

Шалаш и правда ещё стоял.

Косой, покосившийся, оплетённый диким хмелем и мхом, но вполне живой. Когда-то они с деревенскими детьми строили его как «тайное убежище», потом чинили каждое лето, потом забыли. Лес не снёс его совсем — только забрал в себя, оброс зеленью, спрятал между кустами.

Яр отогнул мокрую ветку, пропуская Зорю внутрь.

Под крышей из старых жердей и еловых лап было сухо, почти тепло. Пахло влажной древесиной, хвоей и временем. В углу лежала куча старых листьев, давно слежавшихся, в стенах виднелись щели, через которые просачивался тусклый серый свет.

Зоря села на корточки у входа и перевела дух.

— Всё-таки выжил, — сказала она, оглядывая шалаш. — А я думала, давно рухнул.

Яр пригнулся, чтобы не задеть головой перекладину, и устроился рядом. Дождь барабанил по крыше так, что разговор сразу стал тише сам собой.

— Ты здесь пряталась? — спросил он.

— О, ещё как. — Зоря коснулась пальцами старой стенки. — Здесь был наш дворец, крепость, логово разбойников, святилище и место, куда мальчишек не пускали.

— И всё в один день?

— Иногда в один час.

Он усмехнулся. Зоря тоже улыбнулась, прислушиваясь к дождю.

— Однажды мы тут пересидели целую грозу. Дарка ревела, думала, молния нас найдёт. Прошка строил из себя храбреца, пока рядом не ударило в сосну — и тогда первым выскочил наружу, прямо в грязь. Мы потом над ним неделю смеялись.

— А ты?

— А я сидела здесь и делала вид, что совсем не боюсь.

— Делала вид?

Она покосилась на него.

— Я не родилась сразу такой страшной.

— Жаль. Хотел