Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Все это ощущается до чертиков тяжело.

Его движения выравниваются, и темнота снова отпивает глоток моей жизни. Я со всей силой погружаюсь в нее, уходя.

Куда-то, где тепло и хорошо, где воздух густой от ароматов специй, а лицо припекает жаркое солнце. Я невесома, бегу по галечному берегу Лоффа в широко распахнутые объятия. Окутанная сладким, сливочным запахом, который, кажется, знала всю свою жизнь.

Она.

Ма.

Она прижимает меня так крепко, что трудно дышать, но я приветствую это чувство, зная, что в безопасности.

Я зарываюсь лицом в мягкую грудь Ма и позволяю себе сломаться.

Очередной рывок выдергивает меня обратно в холод, в боль. В ледяной коготь, сжимающий мое тело.

В жестокую реальность всех ужасных вещей, что я натворила.

Я открываю глаза и смотрю вниз через узкие щели в хватке Барона…

Сердце замирает при виде зазубренных гор справа от нас; заснеженные равнины так близко, что Барон почти волочит хвост, вспахивая траншею.

Создатели…

Ему не долететь до Пекла.

Ему бы дотянуть до Тени.

Я жмурюсь, глядя сквозь хлещущий ветер на яркий горизонт — он кажется таким близким, но при этом бесконечно далеким.

Барон издает болезненный стон, похожий на отчаянный призыв тепла солнца на свою чешую, бьющийся о его крылья. О желании ощутить горячий камень под когтями и…

Дом.

Он снова шатается, слишком сильно заваливаясь на бок. Желудок скручивает от того, как гравитация швыряет нас вниз, подхватывая вялые крылья Барона, словно флаги, рвущиеся на ветру. Хватка на мне ослабевает, и резкий толчок выбрасывает меня в воздух.

Булдер ревет, а затем стонет от боли, когда Барон ударяется о землю с такой силой, будто я снова в Гондраге и слушаю, как взрываются вершины вулканов. Спустя мгновение пушистый снег поглощает меня, как подушка. Несмотря на это, по плечу пробегает волна пульсирующей боли, каждый удар сердца отдает агонией, и я гадаю, не отказывает ли оно. Не умру ли я прямо здесь, глядя на небо, усыпанное лунами, пытаясь заставить легкие наполниться воздухом.

Дыхание наконец возвращается, медленное и сиплое, затем становится глубже, легче, пока я не начинаю хрипеть так сильно, что понимаю — сейчас вырвет. Я переворачиваюсь на бок и успеваю сбросить содержимое желудка в снег; внутренности сжимаются, а к моменту, когда мышцы расслабляются, челюсть и язык превращаются в один сплошной очаг боли.

Вдали воют хищники, но страха нет.

Все, чего я хочу, — снова упасть в снег, закрыть глаза и позволить тьме забрать меня. Но тут я вспоминаю тот толчок. Понимаю, что Барон бросил меня в мягкое место так, словно хотел не раздавить.

Словно ему было не все равно.

Сдерживая дыхание, я поднимаю голову и, медленно и бережно, встаю на колени — хотя это не мешает приступам боли пронзать плечо, выбивая из легких с таким трудом добытый воздух.

Придя в себя, я использую здоровую руку, чтобы смахнуть снег с лица. Охаю при виде Барона, лежащего неподалеку тяжелой грудой теней — крылья вывернуты, тело накренилось, уязвимое брюхо открыто небу.

То, чего Саберсайты никогда не делают.

Его грудь вздымается слишком медленно, между чешуйками, покрывающими ее, не бурлит пламя. Словно все оно иссякло.

Словно он умирает в холодном мраке, хотя больше всего на свете жаждал солнца.

После всего, что он сделал для меня, я не позволю ему уйти, не зная, что мне небезразлично. В отличие от Тайрота, который променял его на украденное королевство.

Я всхлипываю, с трудом поднимаюсь на ноги, ковыляю к нему через глубокий снег… делаю три шага, когда тело становится легким.

Отстраненным.

Тьма наваливается так сильно и быстро, что колени подкашиваются…

Хотя я не чувствую, как падаю в снег, но просыпаюсь, прижавшись щекой к холодной поверхности, и поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Барон, шатаясь, встает на четыре лапы — крылья безвольно повисли по бокам, дыхание рваное.

Он поворачивает тяжелую голову и смотрит на меня. Взгляд, который я уже видела — прямо перед тем, как дракон Ма взмыл в небо и, отдав последние силы, отправился к месту своего последнего упокоения среди других лун.

Мое лицо искажается, грудь содрогается от тихого рыдания, горизонт за его спиной пылает, словно прекрасная насмешка. Красивый сон, который так и останется… лишь сном.

Между нами что-то происходит. Тихий момент понимания, который кажется одновременно мутным и кристально ясным.

Он вытягивает шею, глядит на луны в вышине. Издает мучительный стон, который говорит мне: возможно, ему не хватит сил добраться до лун.

Чтобы упокоиться рядом с остальными.

Он поводит шаткими крыльями, все тело дрожит, когда он натягивает истерзанные перепонки —

Ветер усиливается, гудя в них. Словно наполняя парус корабля. Как будто Клод только что явился, чтобы позвать его в небо. Чтобы помочь в последнем полете.

Барон, кажется, замечает это. Укрепляет стойку, делает мощный вдох, расправляет крылья и прыгает.

Я всхлипываю, отворачиваясь от порывов ледяного ветра, пока он поднимается неровными рывками, и глухой ритм его взлетов отдается в воздухе. Грустная песня, которую я заставляю себя слушать, наблюдая, как он почти растворяется в темноте наверху.

Я встаю на колени, наклонив голову. Напрягаюсь, пытаясь следить за его далеким силуэтом, слушая, как постоянные слезы замерзают на щеках.

Слышу его стон облегчения, когда он вырывается из оков гравитации, словно вложил последний выдох в этот звук.

Он плавно входит в светящуюся ауру ближайшей луны Мунплюм, взмывая почти вплотную к ее жемчужной коже, словно ищет ее безмолвного утешения.

Это свет.

Что-то, от чего ребра вокруг сердца, кажется, ломаются.

С одним последним глухим ударом он сворачивается в клубок и укрывает лицо крылом, а затем замирает, пугающе неподвижно — скрипящие, трещащие звуки эхом отдаются в пустоте, когда тело его обращается в камень.

Наступившая тишина оглушает.

Что-то свернулось у меня внутри. Змея, готовая к броску, пока мы несемся на запад сквозь пустоту серых и белых тонов. Тяжелые грозовые тучи сверху, извивающийся туман снизу. А между ними — вой ветра, горсти снега и слишком много времени, чтобы думать. Терзаться всем, что произошло, и просчитывать грядущие последствия. А они будут.

Тяжелые и неотвратимые.

Каан глубже вдавливается в седло, его тело — горячий груз за моей спиной.

Мой взгляд падает на его изрезанные шрамами кулаки, сжимающие поводья: сухожилия натянуты, костяшки побелели.