Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Младшая — Сигрид — кивнула. Она не сказала ни слова, но смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже всё сказали и ждут ответа: прямо, не отводя глаз, с той особенной, тихой настойчивостью, которая бывает у тех, кому действительно некуда идти.

Я стояла и думала. Ещё три рта. Ещё три работника. Лекарь — это важно. У нас нет лекаря. Ирма знает травы — знает, что от чего, что к чему, — но она не лекарь. Она не умеет вправлять вывихи, не умеет зашивать раны, не умеет резать. Если кто-то сломает руку или заболеет — мы бессильны, мы можем только ждать и надеяться. Лекарь — это не роскошь. Это необходимость. Кухарки — это тоже важно. Марта готовит хорошо, но просто: каша, похлёбка, хлеб. Ирма готовит по-своему, с травами, с кореньями. Мариэль готовит вкусно — но она одна, и у неё, кроме готовки, есть другие дела. Две кухарки, которые умеют варенье, — это не только еда. Это товар. Варенье можно продавать — на ярмарке, в городе, — и оно будет стоить дорого. Варенье можно хранить — в банках, в погребе, — и оно переживёт зиму. Варенье — это то, что останется, когда яблоки кончатся.

Но еда. Еды было мало. Очень мало. Мы растягивали остатки — по половине ложки, по кусочку, — ждали яблок. Яблоки ещё не поспели — они наливались, тяжелели, но ещё не были готовы. А тут — трое. Трое эльфов: усталых, голодных, которые пришли за три дня пути и, наверное, не ели два из них.

Я обернулась. Марта стояла на крыльце — прямая, неподвижная, с руками, сложенными под фартуком. Она смотрела на телегу, на эльфов, на меня — долго, внимательно. Лицо у неё было непроницаемое, как всегда. Я знала, что она думает: ещё три рта. Ещё три рта до урожая. Ещё три рта, а кладовая почти пуста — крупа на дне мешка, соль, смешанная с золой, травы, и всё. Но я знала и другое: Марта не скажет «нет». Потому что Марта сама когда-то пришла в этот дом и осталась — когда ей было некуда идти. Потому что Марта знала, что такое — стоять у чужой двери.

— Марта, — спросила я. — Что скажешь?

Марта спустилась с крыльца — тяжело, грузно, опираясь на перила, — подошла, оглядела эльфов: каждого, с ног до головы, медленно, внимательно, как оглядывают лошадей на ярмарке. Потом посмотрела на Ивара — на его лицо, на руки, на кожаный свёрток с инструментами. Потом на сестёр — на Астрид с её косой и мукой под ногтями, на Сигрид с её бледным, осунувшимся лицом. Потом изрекла:

— Лекарь — нужен. Кухарки — нужны. Но кормить нечем. До яблок — две недели. Если они готовы работать и есть мало — пусть остаются.

— Мы готовы, — проронил Ивар. — Мы будем есть мало. Мы привыкли.

— Тогда заходите, — отозвалась я. — Место есть. Работа есть. Варенье — потом, когда яблоки поспеют. Лекарь — сейчас. У нас есть больные?

— У Тирры руки обожжены, — сообщила Ирма, выходя из дома. Она стояла в дверях — тонкая, светлая, — и в её голосе была та тихая озабоченность, которая появлялась у неё, когда речь шла о чьей-то боли. — Заживают плохо. Она не жалуется, но я вижу.

Ивар посмотрел на Ирму — коротко, оценивающе. Потом на дом. Потом на меня.

— Я посмотрю, — промолвил он. — Сразу.

Он взял свёрток с инструментами — бережно, как берут что-то драгоценное, — вошёл в дом, как человек, который знает, зачем пришёл. Астрид и Сигрид вылезли из телеги — медленно, устало, — начали разгружать узлы: небольшие, лёгкие, всё, что у них осталось. Гвен подошла, помогла — молча, без лишних слов. Бертран взял лошадь под уздцы — серую, усталую, с обвисшей гривой — и повёл к конюшне, поить.

Я стояла у калитки и смотрела на них. Ещё трое. Теперь нас двенадцать. Двенадцать ртов. Двенадцать работников. Двенадцать человек в доме, где когда-то жило четверо. Я не знала, выдержим ли мы. Я не знала, хватит ли еды — до яблок, до урожая, до зимы. Я не знала, что скажут в деревнях, когда увидят, что у хозяйки холма целый двор эльфов, орков, гномов, оборотней. Но я знала одно: мы не откажем. Потому что отказ — это не про нас. Мы — те, кто открывает дверь. Мы — те, кто даёт место. Мы — те, кто выживает вместе.

Вечером мы сидели за столом — двенадцать человек. Стол был длинный, но не настолько: кто-то сидел на скамье, кто-то на табурете, кто-то стоял. Еды было мало — похлёбка, хлеб, немного сыра, — но все ели, и в этом общем движении ложек, в этом тихом гуле голосов было что-то, чего я не чувствовала раньше: не сытость, не радость, а что-то большее — общность. Ивар осмотрел Тирру — размотал тряпки, посмотрел на ожоги, покачал головой, — перевязал ей руки чистыми бинтами из своего свёртка и сказал, что заживёт. Астрид и Сигрид помогли Мариэль убрать со стола — быстро, привычно, как люди, которые делали это тысячи раз. Марта пересчитала оставшуюся крупу — по горстям, по ложкам — и сказала, что хватит на десять дней. Яблоки поспеют раньше.

После ужина Ивар подошёл ко мне и промолвил тихо:

— Спасибо. Мы не забудем. Я принесу клятву. Как остальные. Я готов.

— Завтра, — сказала я. — Клятвы — завтра. Сегодня — спать. У нас тут так.

Он кивнул и ушёл. Я осталась на крыльце — одна. Сад шумел. Яблоки наливались. Где-то за холмом садилось солнце — красное, большое, как бывает в конце лета. Я думала о том, что через две недели мы начнём собирать урожай. Через две недели — варенье. Через две недели — продажа. Через две недели всё изменится. Или не изменится. Но что-то будет. Что-то, чего мы ждали. Яблоки. Наши яблоки. И люди, которые их соберут. Двенадцать человек. Двенадцать.