Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Зоря поставила перед ним миску.

— Ешь.

Он глянул внутрь.

Каша была густая, томлёная, с маслом. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, кусок белого сыра и стояла кружка с травяным отваром.

— Не отравлено, — сказала Зоря.

— А если бы и было, ты бы сказала иначе?

— Сказала бы: ешь быстрее, пока тёплое.

Он посмотрел на неё, будто пытаясь понять, шутит она или нет. Потом взял ложку.

Ел Яр быстро, но не жадно — видно было, что давно привык не надеяться на вторую миску, однако честь в себе ещё не растерял. Зоря сидела напротив, подперев щёку рукой, и тоже ела, наблюдая за ним не в упор, а так, между делом. Теперь, в тепле дома, без рыночной пыли и шума, он казался ещё более чужим её миру. Слишком большой для этой избы, слишком тяжёлый лицом, слишком молчаливый. И всё же что-то в нём удивительно вписывалось сюда — как старая лесная коряга у порога или медвежья шкура на лавке: дикое, но настоящее.

— Почему ты меня купила? — спросил он вдруг, не поднимая глаз от миски.

Зоря отпила отвар.

— Уже спрашивал.

— А ты не ответила.

Она немного помолчала.

— Потому что не люблю, когда живое продают.

— Там были и другие.

— Были.

— Но выбрала ты меня.

— Тебя.

Он поднял взгляд.

— Почему?

Зоря провела пальцем по краю кружки.

— Потому что от тебя лесом пахнет, — сказала она наконец. — И бедой. А я с детства знаю: если судьба сама идёт тебе в руки, лучше не отворачиваться. Потом дороже будет.

Яр хмыкнул.

— Хорошая причина, чтобы притащить в дом незнакомца.

— Ты не первый незнакомец, которого я лечу, кормлю или терплю.

— Но первый, кого привязала словом.

На это Зоря ничего не ответила.

Из-под печи вдруг осторожно выкатилось маленькое яблоко — сморщенное, прошлогоднее. Следом показался Кузьма, весь важный, как староста на сходе. Он деловито подбежал к ножке стола, задрал голову на Яра и пробурчал:

— Миску за собой вылижешь — я тебя в доме, может, и потерплю.

Яр уставился на него.

Домовой уставился на Яра.

Потом Кузьма важно кивнул сам себе, будто принял великое решение, и деловито зашлёпал обратно под печь, волоча за собой яблоко. Но яблоко оказалось великовато, застряло у самого лаза, и домовой, пыхтя, дёргал его то так, то эдак. Наконец не выдержал и сердито прошипел:

— Ну чего смотришь, бугай? Подтолкни!

Зоря согнулась пополам от смеха.

Яр сидел неподвижно несколько мгновений, а потом — впервые за весь день — угол его рта едва заметно дрогнул. Он наклонился, двумя пальцами подтолкнул яблоко к печи, и Кузьма тут же исчез вместе с добычей, буркнув:— Вот. Могущество есть, а пользы пока мало.

После ужина Зоря постелила ему на лавке у стены.

— Места у меня немного, — сказала она. — Но под крышей не промокнешь.

— Я и на земле спал.

— Здесь не земля.

Она подала ему чистую рубаху — простую, льняную, из старых запасов.

— Надень. Твоя вся в пыли.

Он взял одежду не сразу.

Пальцы у него были тёплые, шершавые, с побелевшими старыми рубцами на костяшках. Зоря на миг задержала взгляд на его руках, потом отвернулась и занялась своими делами — убрала посуду, прикрыла ставни, погасила лишнюю лучину, оставив только одну.

Вечер медленно стекал в ночь.

За окном стало тихо. Только ветер шуршал в траве да где-то далеко, у реки, кричала ночная птица. Потом небо затянуло тучами — быстро, по-летнему. Воздух налился тяжёлой сыростью, и в ставни вскоре застучали первые крупные капли дождя.

Зоря легла на печи, как привыкла с детства. Яр — на лавке, лицом к двери.

Казалось бы, спи.

Но он не спал.

Долго лежал неподвижно, слушая, как дождь набирает силу, как потрескивают дрова, как тихо вздыхает во сне Зоря. Из-под печи иногда доносилось сонное бормотание Кузьмы — то ли домовой разговаривал с мышами, то ли ругал их даже во сне.

Яр смотрел в темноту.

В доме было тепло. Слишком тепло. Слишком спокойно. Это настораживало сильнее, чем кнут, цепь или чужая злоба. Он не верил в доброту, купленную за серебро. Не верил в ведьм, которые дают выбор потом. И уж точно не собирался ждать год, чтобы какая-то женщина решила, свободен он или нет.

Когда дыхание Зори стало ровнее, он бесшумно сел.

Пол под ним не скрипнул. Он поднялся, натянул свою старую рубаху, взял сапоги в руку и, ступая так тихо, как только мог человек его роста, подошёл к двери.

На миг замер.

Печь за спиной дышала теплом. Дом пах дождём, мятой и сном.

— Не ходи, — сонно пробормотал из-под печи Кузьма. — Она утром злая бывает...

Яр не ответил.

Открыл дверь. Вышел в ночь.

Дождь уже лил как из ведра.

Холодные струи ударили в лицо, по плечам, мгновенно промочили волосы и рубаху. Двор утонул в серой водяной дымке, огород блестел под молниями, за плетнём шумел тёмный лес — близкий, живой, зовущий.

Яр босиком пересёк двор, на ходу влез в сапоги и шагнул за калитку.

Раз.Другой.Третий.

Невидимая привязь натянулась где-то глубоко внутри, под сердцем. Он стиснул зубы и пошёл дальше.

Дорога к лесу раскисла, липла к ногам. Дождь хлестал по лицу, мешая видеть. Яр шёл упрямо, будто мог перебороть колдовство одной только волей. Воздух впереди пах мокрой корой, хвоей, свободой.

Ещё шаг.

И тогда слово ведьмы настигло его.

Не голосом — памятью.

Тонкое, беспощадное: стой.

Тело сковало мгновенно.

Яр замер посреди тропы, в нескольких десятках шагов от лесной кромки. Не упал — так и остался стоять, чуть подавшись вперёд, будто ещё пытался идти. Но ни руки, ни ноги больше не слушались. Только дыхание было при нём. И ярость.

Дождь лил на него всю ночь.

Сначала он рвался мысленно, до боли, до потемнения в глазах, пытаясь сдвинуть хотя бы пальцем. Потом злился. Потом просто стоял, слушая, как гремит небо и шумит лес совсем рядом, недосягаемый из-за одного женского слова.

К утру дождь поутих, но холод пробрался уже под кожу. Волосы липли к лицу, рубаха и штаны стали тяжёлыми, сапоги хлюпали. С ветвей капало за шиворот. Мир посерел, наполнился сырым рассветным туманом.

Он стоял и молчал.

Когда Зоря нашла его, небо только начинало светлеть.

Она шла быстро, босая, накинув