Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Он подвинул сумку ко мне по столешнице. Я не взяла.

— Сумка моя, — сказала я. — Печать в ней тоже моя. Я получила лицензию вольницы за три года до брака, она не принадлежит совету. Совет может попросить вернуть, я могу отказать. У вас нет на нее права.

Брон сложил руки на столе, как на совете.

— Лада. Ты тратишь силы на тяжбу, которую не выиграешь. Я приехал не ругаться. Я приехал предложить тебе возврат в дом Ардена на прежних правах, под защитой стаи, с восстановлением имени жены. Глеб подпишет. Совет подпишет. Условие одно: ты забираешь ребенка Шумова как своего подкидыша, отдаешь Роману и закрываешь реестр о долге. Взамен стая признает за тобой право работать на границе под нашей защитой. Без вызова в совет, без лишних свидетелей. Дом Олексихи останется за тобой. Твоя лицензия будет подтверждена пятью подписями деревень, совет не будет возражать.

Тишина упала на горницу, как сырой холст.

Я смотрела на него. Он не мигал. Марта смотрела на свои руки. Дарина не шевелилась. В печке трещала береста, и этот звук был единственным живым в комнате.

— Нет, — сказала я.

— Нет? — переспросил Брон.

— Нет. Я не вернусь в дом Ардена. Я не заберу ребенка у Зины. Я не отдам реестра о долге. Я не приму вашей защиты на ваших условиях. Я не закрою рта.

Брон медленно встал. Он был выше меня на полголовы, в плечах шире, запах его плаща холодной волной прошел по избе. Сделал шаг ко мне. Я не отступила.

— Ты понимаешь, что совет не отступит, Лада? — сказал он тихо. — Ты уйдешь без лицензии, без дома, без права работать на границе. Стая не забывает отказов. Я предлагаю тебе лучшее, что у меня есть. Я не предлагаю дважды.

— Я знаю цену своим словам, — сказала я. — Поэтому и говорю нет.

Брон смотрел на меня еще долго, потом повернулся, взял со стола свой дорожный плащ, набросил на плечи. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Ты вернешься, — сказал он. — Когда поймешь, что одна не выдержишь. Совет будет ждать.

Дверь закрылась за ним. Шаги по крыльцу, скрип калитки, фырканье лошади. Тишина.

Я села на лавку, потому что колени у меня подломились. Дарина подошла, поставила передо мной кружку с водой. Я выпила в два глотка, грязную, с привкусом железа.

— Ты только что отказала старейшине совета стаи в его доме, — сказала Дарина. — Ты понимаешь, что дальше будет хуже.

— Понимаю, — сказала я. — Но я больше не его жена. Я не договариваюсь с тем, кто пришел за моей свободой.

Марта встала с табуретки, подошла ко мне, села рядом, положила голову мне на плечо. Я не скинула. Я держала свой реестр, и печать травницы лежала у меня в кармане фартука, маленькая, тяжелая, моя.

Стол в лечебнице был слишком низок для меня, и я все равно его не сменила. Клала локоть на стертую доску, и деревянная крошка оставалась на рукаве. Вчера вечером, когда я первый раз поставила под вязью свою настоящую печать, стол дрогнул под ладонью, будто я нажала на дверной засов. Сегодня утром под вязью было пусто. Я вытащила из кармана фартука кольцо, то самое, что шесть лет жгло палец до мозолей, и положила его в жестяную коробку из-под мази. Коробка была без крышки. Кольцо звякнуло о дно.

За окном скрипнуло. Я не отвернулась. Скрип был от лестницы, на которой снаружи сидел Тимоша. Он уже третий день спал на этой лестнице, потому что в сенях было тесно от Веры, а я не пускала его в свой угол. С тех пор как Вера впервые заговорила при мне как свидетельница, а не как соперница, я забывала, что у меня есть соперница. Это было неправильно. Я напомнила себе жестом: достала из-под стола холщовый сверток с полотенцем, на котором Катя Шум оставила родовой знак, и положила его рядом с жестянкой.

Вера спустилась из сеней с моей чашкой. Она была в моем платке, потому что свой она оставила где-то между советом и лечебницей.

Пей, сказала она. Отвар горький, но это не я варила.

Я отодвинула чашку.

Где Роман Шум сейчас?

Вера села напротив. Шрам на ее шее, тот, что я зашила вчера, был закрыт моей повязкой. Она сама выбрала ткань, и ткань была из моего запаса.

У ручья. С собакой. С ножом.

Я кивнула. Мне нужно было написать письмо, и я хотела, чтобы она это увидела. Я достала из ящика лист, тот самый, на котором вчера поставила печать, и положила его перед ней. Сверху я вывела: Хранительнице Марьяне. Ниже: прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати. Я оставила пустую строку под подписью хранительницы, потому что подпись хранительницы должна быть ее рукой.

Вера прочитала. Пальцы у нее были холодные, я видела это по тому, как она держала лист обеими руками.

Ты не должна была просить без вязи, сказала она тихо. Этот обряд только для вдов.

Я подняла глаза.

Этот обряд для женщин, которых продали в брак. Я была продана. Совет решил за Глеба, совет решил за меня. Хранительница знает. Она мне напишет, что вязь не моя. Если она не напишет, я напишу за нее. У меня есть почерк Марьяны, я шесть лет его видела.

Вера отложила лист. Ее губы дрогнули, но она не заплакала.

Ты думаешь, что это закроет метку?

Метка закрыта с того дня, как совет подписал подделку. Я узнала это вчера из архива вольницы. Я не хочу быть вдовой при живом муже. Я хочу быть свободной женщиной. Это разные вещи.

В коридоре послышался шаг, тяжелый, медленный. Я узнала его раньше, чем он постучал. Вера тоже узнала, потому что перестала дышать.

Дверь открылась без стука. Глеб Арден вошел в лечебницу так, как входил в свой кабинет шесть лет назад. На нем был дорожный плащ, подбитый мехом, и сапоги с грязью Моховой. Он увидел Веру, и лицо его окаменело. Он увидел лист на столе, и лицо его побелело.

Я не встала.

Ты не должна была приходить без стука, сказала я.

Он не ответил. Он сделал шаг к столу, остановился, прочитал верхнюю строку. Потом посмотрел на меня. Под вязью впервые за шесть лет стало жарко, потому что вязь узнала его шаг.

Вера, сказал он. Выйди.

Вера не