Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Ты не доскачешь до города за шесть часов, — возразила я.

— У меня лошадь в конюшне приюта. Это четыре часа верхом, если не жалеть.

Он натянул сапоги, накинул плащ. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Ларс, если что-то пойдет не так, увезите детей в кузницу мастера. Он не выдаст.

— Хорошо, — ответил Ларс.

Дверь хлопнула. Я слышала, как он сбежал по ступеням, как заскрипела калитка, как зацокали копыта по мокрой мостовой. Потом стало тихо, и я стояла в темном коридоре, и бинт на моей руке пах его платком, и платок пах чужими духами, и я знала, что до рассвета должна сделать три вещи: не спать, не плакать и не открыть дверь никому, кроме королевского наблюдателя.

Я достала из кожаной папки письмо Маркуса Дейна, которое лежало у бедра. Письмо с гербовой печатью без малого совета, с почерком, который я узнала бы из тысячи. В нем он писал Вере Тарн, что расписку прежнего смотрителя нужно уничтожить, а имена передать через поверенного дома Вейсс. В нем стояла дата, и она совпадала с датой моего увольнения.

Я положила это письмо в центр стола, поверх трех листов. Теперь их было четыре. Я смотрела на свою руку, на бинт, на чернила, которые расплывались под свечой. Сложила все четыре листа обратно в папку, заперла ее, ключ положила под подушку.

Я легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. За стеной кто-то ходил, и я слышала, как скрипят половицы. Я узнала его шаг. Я лежала и слушала, как он ходит по коридору второго этажа, и не могла уснуть.

Я замесила тесто к завтраку, когда в сенях хлопнула дверь. Не стук, не скрип — тяжелый мужской хлопок, уверенный. Руки у меня были в муке по локоть. Я сгребла миску, вытерла пальцы о передник и пошла к порогу.

В дверях стоял Роан. Без дорожного плаща, в одной рубашке, на плече — серая от пыли сумка, с которой он вчера ездил в нижний город. На лбу блестела испарина, на скулах — красные пятна, будто он долго бежал или долго спорил и не сдался. Цепь на груди была пустая, печать остыла давно, но он все равно придерживал ее локтем, когда вошел.

— Где Марта?

— В кладовой. Считает крупу.

Он кивнул, прошел к столу, сел на край лавки, не снимая сапог. Грязь с подошв осталась на чистых досках, и я машинально отметила, что вчера вытерла их сама.

— Ты ела?

— Роан. Ты пришел не про крупу.

Он вскинул глаза. Темные, воспаленные, с лопнувшим сосудом в правом углу. Он не спал ночь, я видела по тому, как у него подрагивала нижняя челюсть.

— Из палаты прислали повторное требование. О передаче детей под родственную опеку дома Вейсс.

Я села напротив. Мне нужно было видеть его руки. Пальцы сжаты в замок, костяшки белые.

— Когда?

— К закату. Они ждут подпись хозяйки приюта.

— Мою?

— Твою.

Я посмотрела на него, и он наконец выдержал мой взгляд.

— Ты пришел сказать мне это или спросить, подпишу ли я?

— Я пришел сказать, что не подпишу.

Это было сказано тихо, без нажима, без официальной интонации, которой он говорил в первый день. Так говорят правду, которая стоит больше должности.

— Это не твоя подпись. Ты уже ничего не решаешь в палате.

— Я знаю. Тогда почему ты здесь?

Он разжал руки, и я увидела на его ладони кольцо. Тонкое, серебряное, с чернью, с гербом, который я знала — герб дома Вейсс, перевернутый вверх ногами. Обручальное кольцо, но не его рода.

— Откуда это у тебя?

— Маркус Дейн оставил его на столе в канцелярии, когда узнал, что печать остыла. Он думал, что я приду за остатком жалованья. Я пришел за кольцом.

Я протянула руку, он положил кольцо мне на ладонь. Оно было холодным и пахло чужими духами — теми же, что пах платок Роана, лежавший у меня в кармане.

— Это кольцо его жены.

— Его дочери. Он выдавал ее за сына дома Вейсс. Свадьба должна была быть весной. Теперь не будет.

— Почему?

— Потому что я отказался быть свидетелем со стороны палаты. И потому что он узнал, что я ездил в нижний город.

Я положила кольцо на стол между нами. Оно легло в щель между досками.

— Ты отказался быть свидетелем свадьбы. Ты, бывший инспектор, без печати, без голоса, отказался.

— Я не бывший инспектор. Я бывший чиновник, который еще может подписать свидетельские показания. Этого у меня никто не отнимал.

Он вынул из сумки свернутый вчетверо лист, положил рядом с кольцом. На листе стояла его подпись, число, время, и ниже — мелкая, с завитком — подпись Ларса Вельта.

— Показания мастера из нижнего города, — сказал Роан. — Подтвержденные двумя свидетелями. О том, что дом Вейсс покупал имена у прежнего смотрителя. Серебром и расписками.

Я взяла лист, прочитала. Почерк мастера я узнала, почерк Ларса — тоже, подпись Роана — тем более. Внизу стояла дата: сегодняшнее утро, час назад.

— Зачем ты мне это принес?

— Потому что ты — хозяйка приюта. И потому что это твое право — решить, подписывать ли требование о передаче детей.

Он замолчал. У него подрагивал кадык.

— Я не прошу тебя верить мне, — сказал он. — Я прошу тебя подписать вот это.

Он подвинул по столу чистый лист. Я перевернула его. На обороте была одна строка, написанная его рукой: «Я, Илана Форд, хозяйка приюта Вейн, отказываю передавать детей под опеку дома Вейсс. Основание — показания свидетелей о подкупе и краже имен».

— Подпиши только это. Больше ничего. Я отвезу лист в палату сам.

Я взяла перо, макнула в чернила. Чернильница на столе была моя, и стол был мой, и дети за стеной были мои, и лист был мой.

Я подписала.

Роан взял лист, сложил, спрятал во внутренний карман. Кольцо с гербом Вейсс он тоже взял, сжал в кулаке.

— Зачем тебе кольцо?

— Верну Маркусу. Вместе с отказом быть свидетелем его свадьбы.

Он встал, и я встала тоже. Между нами лежала пустая чернильница.

— Ты не обязан был это делать.

— Знаю.

— Ты потеряешь место в совете рода.

— У меня нет места в совете рода. У меня есть только эта подпись в кармане.

Он шагнул к двери, остановился на пороге, обернулся.

— Спасибо, — сказал он.

И ушел. Я стояла в дверях,