Свобода без корсета - Людмила Вовченко
Красиво.
Ещё не идеально.
Но уже очень близко.
— Сегодня едем к де Бомонам, — сказала Камилла.
Маргарита подняла взгляд.
— Что?
— Только что пришла записка.
Камилла протянула ей лист.
Почерк был не Изабель.
Мужской.
Чёткий.
Сдержанный.
Маргарита узнала его ещё до того, как прочитала подпись.
«Мадемуазель Лакруа,
отец просит вас осмотреть несколько партий тканей непосредственно на складе. Уверен, это будет полезнее, чем выбирать по маленьким образцам. Экипаж может прибыть к вашему ателье в два часа, если вам удобно. А. де Бомон».Маргарита перечитала записку дважды.
Совершенно зря.
Текст не изменился.
— В два часа, — сказала она.
Камилла смотрела на неё слишком внимательно.
— Ты поедешь?
— Конечно.
— Одна?
— А ты хочешь поехать со мной и контролировать, чтобы я не сбежала с рулоном шёлка?
— С рулоном шёлка — нет.
— Камилла.
— Что?
— Не начинай.
— Я молчу.
— Ты молчишь лицом свахи.
Софи кашлянула.
Элоиза опустила глаза в вышивку.
Жанна откровенно сияла.
— Я могу поехать вместо вас и всё посмотреть, — предложила она с таким самопожертвованием, что даже Луиза, вошедшая с подносом, прыснула.
— Нет, Жанна, — сказала Маргарита. — Если ты увидишь склад тканей де Бомонов, тебя придётся выносить оттуда на руках.
— Зато я буду счастлива.
— Мы не настолько богаты, чтобы позволить тебе счастье среди чужих тканей.
Камилла забрала записку и аккуратно положила в блокнот.
— Тебе нужно переодеться.
— Зачем?
— Ты едешь на склад одной из крупнейших текстильных семей Парижа.
— Именно. Я должна выглядеть как женщина, которая приехала смотреть ткань, а не ловить мужа в коробке с образцами.
Камилла подняла палец.
— Во-первых, никто не говорил о муже.
— Вот и не начинай.
— Во-вторых, склад де Бомонов — не лавка Гарнье. Там будут мастера, управляющие, возможно, месье Арман.
Маргарита задумалась.
— Хорошо. Платье практичное. Шляпа без драмы. Перчатки тёмные. И никакой лишней отделки.
— Брошь тёти Элизы оставь.
Маргарита посмотрела на неё.
— Почему?
— Потому что сегодня ты едешь не как странная женщина, которая спорит с бельём. Ты едешь как хозяйка ателье Лакруа.
Иногда Камилла говорила так точно, что хотелось повысить ей жалованье немедленно.
Жаль, деньги пока предпочитали вести себя скромно.
— Оставлю.
---
Экипаж де Бомонов прибыл ровно в два.
Пунктуальность, как выяснилось, у этой семьи была почти религией.
Лошади были тёмно-гнедые, с блестящими боками, кучер — невозмутимый, экипаж — не самый роскошный, но безукоризненный. Он не кричал богатством. Он сообщал о нём тихо, так, что спорить было бесполезно.
Маргарита вышла из ателье в тёмно-синем дорожном платье, перчатках и небольшой шляпе с серой лентой. Платье было достаточно строгим для деловой поездки и достаточно хорошо сидело, чтобы не вызвать у неё профессионального стыда. Новое бельё под ним вело себя лучше после утренней поправки тесьмы, хотя левый бок всё ещё требовал дипломатии.
На тротуаре пахло солнцем, мокрым камнем и цветами. Мадам Пулен у своей лавки смотрела с таким интересом, что Маргарита мысленно поставила отметку: к вечеру половина улицы будет знать, что за ней присылали экипаж де Бомонов.
Камилла стояла в дверях ателье.
— Документы с собой?
— Да.
— Деньги?
— Да.
— Записка?
— Камилла.
— Что?
— Я еду на склад, не на войну.
— С тобой разница не всегда заметна.
Софи из-за её плеча добавила:
— Не соглашайся на ткань, которая тянет по поперечной.
— Благословение портнихи принято.
Жанна махала так, будто Маргарита отправлялась через океан.
— Посмотрите на всё!
— Это план.
— И на месье де Бомона!
— Жанна!
Дверца экипажа закрылась как раз вовремя, чтобы Маргарита могла сделать вид, что не услышала последнюю фразу.
Экипаж тронулся.
Париж поплыл за окном.
И вот тут город раскрылся иначе.
Не как улица возле ателье, знакомая, почти домашняя, с булочником, цветочницей и вредными лужами. А большой, пульсирующий, сложный организм.
Экипаж выехал на более широкую улицу. Фасады домов тянулись светлыми рядами, с балконами из чёрного кованого железа, с высокими окнами, с маркизами над лавками. Мимо прошёл мужчина в котелке, несущий свёрток газет. Женщина в лавандовом платье придерживала шляпу от ветра. У витрины парфюмерной лавки две дамы рассматривали флаконы, а их горничная за спиной терпеливо держала коробки.
На углу стоял автомобиль.
Чёрный, блестящий, шумный, самодовольный.
Лошадь у соседнего экипажа посмотрела на него с искренним презрением.
Маргарита была с ней солидарна.
Дальше пошли кварталы шумнее. Магазины тканей, галантерейные лавки, шляпные мастерские, кофейни, книжные витрины. На тротуарах — дамы с зонтиками, рабочие в тёмных куртках, мальчишки-посыльные, важные господа с тростями, девушки в простых платьях, несущие шляпные коробки.
Париж пах всем сразу.
Кофе.
Дымом.
Рекой.
Сеном.
Духами.
Горячими каштанами.
Типографской краской.
Человеческим желанием жить лучше, чем вчера.
Маргарита смотрела и думала: как странно. В её веке этот город давно стал декорацией для туристов, брендов, фотографий, дорогих витрин и чужих отпусков. А здесь он ещё работал руками. Шил, печатал, вёз, торговал, спорил, пах потом, тканью и углём.
Он был менее удобен.
Но гораздо более осязаем.
Экипаж свернул к складам де Бомонов.
Они располагались ближе к промышленной части, где воздух стал гуще, грубее. Здесь уже пахло не булочками, а шерстью, влажным хлопком, машинным маслом, угольной пылью и большой работой. Дома стали ниже, дворы шире, ворота тяжелее. У одного склада грузчики перекатывали бочки. У другого рабочие снимали с телеги рулоны ткани, завёрнутые в грубую мешковину.
И среди этого стоял Александр.
Без шляпы.
В тёмном сюртуке, но уже не таком светском. Перчатки сняты. Рукава чуть свободнее. На фоне складов, рабочих и рулонов ткани он выглядел не гостем, а частью этого места.
Высокий.
Спокойный.
Тёмный.
Он разговаривал с пожилым мастером в жилете, слушал внимательно, чуть наклонив голову. Не перебивал. Потом взял один из рулонов за край, проверил маркировку, сказал что-то коротко. Мастер кивнул.
Маргарита вдруг увидела его совсем иначе.
В ателье он был опасно красивым мужчиной с глазами, от которых мысли начинали вести себя непрофессионально.
Здесь он стал хозяином процесса.
Не наследником.
Не сыном Изабель.
Не предметом Жанниных восторгов.
Человеком, который понимал, как всё