Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Она быстро задала ещё несколько вопросов:

— Судороги есть?

— Есть.

— Кровь из носа?

— У одной была.

— Животы вздуты?

— Да.

— На выпасе были где?

— Были. У нижнего луга. У речной низины.

На этих словах Зоря прищурилась.

— Кто ещё знает?

— Да уже вся деревня гудит.

— Конечно, — сухо сказала она.

Степан стоял на пороге, тяжело дыша, и в этом дыхании было столько настоящего ужаса, что даже вчерашняя обида на людей на мгновение отступала перед привычным, горьким знанием: беда пришла — и они всё равно побегут сюда.

— Зоряна... — повторил он уже тише. — Не откажи.

Она посмотрела ему в лицо.

На сбившееся дыхание.

На грязь у сапог.

На страх, в котором не было ни вчерашней злобы, ни обвинений — только отчаяние человека, у которого на глазах рушится хозяйство, а значит, жизнь.

— Подожди, — сказала она коротко.

И закрыла дверь, не дожидаясь ответа.

В горнице было тихо.

Яр смотрел на неё.

Кузьма — тоже.

— Ну? — осторожно спросил домовой.

Зоря уже потянулась к полке с мешочками.

— Что “ну”? Скот сам себя не поднимет.

— После всего? — спросил Яр тихо.

Она резко обернулась.

— А после всего что? Мне теперь на лавке сидеть и ждать, пока у них полдеревни без молока и тягла останется? Или пока они решат, что я и это наслала?

— Я не это имел в виду.

— А что?

Он выдержал её взгляд.

— Что тебе не обязательно снова идти туда одной.

На это она ничего не ответила сразу.

Потом отвернулась, достала связки сухих трав, пузырьки, нож, моток ниток, кусок мела.

— Ты не идёшь, — сказала она.

— Почему?

Она даже не повернулась.

— Потому что ты вчера дрался в лесу с медведем, потом истёк кровью у меня на руках, а сегодня с трудом держишься на ногах.

— Это преувеличение.

— Это наблюдательность.

Кузьма, уже окончательно оживший от новой драмы, подпрыгнул.

— Я подтверждаю! Держится он так себе. Вон, с утра три раза делал вид, что ему совсем не больно. Очень подозрительное поведение.

— Ты на чьей стороне? — спросил Яр.

— На стороне разума, — важно ответил домовой. — То есть, как обычно, не на твоей.

Зоря схватила с крюка плащ, повязала мешочек с травами к поясу.

— Кузьма, принеси мне серую сумку. И чистые тряпки.

— Уже несу.

Он помчался исполнять приказ так быстро, что едва не врезался в табурет.

Яр поднялся всё-таки — осторожнее, чем утром, но всё ещё упрямо.

Зоря резко повернулась.

— Я сказала — нет.

— А я не сказал “да”.

— Яр.

— Зоря.

Они уставились друг на друга, как две бури перед столкновением.

Потом Степан снова застучал в дверь, уже тише, отчаяннее.

— Зоряна! Ну что там?!

Она зло выдохнула, провела ладонью по лицу и распахнула дверь.

— Иду! — крикнула. — Не сдохнут за лишнюю минуту, если ты перестанешь лупить мой дом!

Степан отшатнулся, но кивнул с таким облегчением, будто ему уже половину стада вернули.

Зоря обернулась в последний раз.

— Ты останешься дома.

— Мы ещё обсудим.

— Нет, — сказала она, уже выходя на крыльцо. — Мы уже закончили.

И, запахнув плащ, шагнула во двор — навстречу беде, которая, как всегда, пришла к ней первой.

До деревни Зоря дошла быстро.

Степан всё это время почти бежал рядом, то обгоняя её на шаг, то отставая, то снова начиная говорить — обрывками, сбивчиво, как бывает у людей, которых страх уже давно обогнал.

— У Савки прямо на глазах...

— А Еремей орёт, будто его режут...

— У Малашки овцы с утра ещё ходили...

— Я такого не видел, Зоряна, ей-богу, не видел...

Она почти не отвечала.

Шла быстро, держа сумку у бедра, и смотрела вперёд. Утро уже успело перевалить к полудню, солнце стояло высоко, грело сильно, но легче от этого не становилось. Чем ближе они подходили к деревне, тем явственнее тянуло тревогой — не магической даже, а самой обычной, человеческой. В воздухе стоял гул голосов, собачий лай, крики, мычание и тот особый шум, который бывает, когда беда разом накрывает много дворов.

На улице их заметили сразу.

Люди оборачивались.

Перешёптывались.

Кто-то отводил глаза.

Кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально.

Но никто не посмел сейчас сказать ни слова поперёк.

Не в тот момент, когда у них под загонами валился скот.

— Где хуже всего? — спросила Зоря, не замедляя шага.

— У Еремея, — сразу ответил Степан. — Бык большой, если его не поднять — всё, конец. А от него уже у других пошло, поди.

— "Пошло", — мрачно повторила Зоря. — Хворь не пожар, чтоб по забору скакать. Показывай.

У двора Еремея уже толпился народ.

Мужики стояли у ворот, бабы жались поодаль, кто-то крестился, кто-то спорил шёпотом, кто-то просто смотрел на землю. Когда Зоря вошла, толпа расступилась сама собой. Не из уважения даже — из нужды.

На земле, в тени сарая, лежал бык.

Огромный, тяжёлый, с раздутыми боками и мутными, налитыми глазами. Он дёргал ногой, из ноздрей шла пена, на губах висела слюна. От шкуры уже шёл дурной горячий запах болезни.

Еремей, красный, мокрый от пота, с всклокоченной бородой, метнулся к Зоре так, будто готов был и на колени упасть, и тут же обвинить её во всём — всё сразу.

— Спаси, ведьма, — выдохнул он. — Смотри, что с ним!

— Отойди, — сказала Зоря.

Он отступил.

Она присела у головы быка, не боясь ни слюны, ни тяжёлого дыхания. Осторожно отвела веко. Пощупала десну. Приложила ладонь к шее, к вздутому боку. Нахмурилась сильнее.

— Когда на выпас выводили?

— Вчера с утра. Как всегда.

— Где пасли?

— В низине. У речки. Там трава жирнее.

Зоря тихо цокнула языком.

Потом встала.

— Воду пил?

— Пил. А кто ж не пил?

Она оглядела двор.

— Ещё кто заболел у тебя?

— Корова одна странная стоит. И телок лёг.

— Покажи потом.

Из толпы донёсся женский голос:

— У меня овца сдохла уже!

— И у меня телёнок на ногах не держится!

— Зоряна, ко мне тоже зайди!

— Да тише вы! —