Этот клинок наш - Шалини Абейсекара

Её позвоночник натянулся, тревога отозвалась гулом во всём теле:

— А именно?

— Что они могли, — просто ответил он. — Что они наконец-то осознали, что они могут.

Мурашки побежали по коже при воспоминании о пустых лицах женщин накануне вечером.

— Я видела то же самое в Арсамее. Виновные пребывали в подобии сна. Не могло ли это быть воздействием наркотика?

Он покачал головой:

— Никто из убийц — боги, помогите мне, что за слово для таких заурядных людей — не употреблял его. Они лишь использовали его, чтобы убивать. Наши региональные Петиторы подтвердили это для каждого трупа.

Смерть, нарывные жуки и «белый сон» по всей стране. Она вспомнила недавнее открытие Кадры. Мехерр совершала короткие визиты в Эдессу в течение последних шестнадцати дней, чтобы вводить её в курс расследований, и возвращалась с новостями: жуки проникали в город через «белый сон», заражённый личинками.

— А жуки? Они здесь вообще были замешаны? — осторожно спросила она.

— Ни одной личинки или поражения ни на одном из преступников или их жертв, — добродушные черты лица Флоруса побелели от напряжения. — Признаюсь, я в тупике, Петитор Сарай. Не думаю, что это можно остановить. Я безуспешно искал связи между виновными. Просто так совпало, что все они живут на крайнем севере и руководствовались крайне личными мотивами для убийств.

Она отложила ложку, аппетит пропал.

— В каком смысле?

— Я кое-что разузнала, — вмешалась Мехерр, занимая третье место за столом. — Каждое из убийств было актом возмездия тому, кто долгое время изводил убийцу. Профессиональная ревность, травля — те медленные, косвенные раны, которые закон либо не наказывает, либо делает это слишком медленно. Нельзя винить людей за то, что они заботятся о своей безопасности. Я не вижу здесь преступления.

Ответ Сарай сменился резким вдохом:

— Из-за тех женщин в Арсамее погибли невинные.

Лицо Мехерр стало серьёзным:

— И их накажут за то, что они сделали козлами отпущения бедняков деревни. Но народ Саль Флумена, похоже, не был столь злопамятным.

— В этом-то и заключается моя трудность. — Флорус отставил пустую миску, сплел пальцы в дрожащую «корзинку», затем расцепил их, чтобы вцепиться в край стола. — В городе всего одна тюрьма, и сейчас в ней содержится более ста человек. Большинство ждут месяцами, чтобы узнать, отправят их на рудники или на виселицу. Другие поселения уже выбрали между этими обязательными наказаниями, но мне хочется верить, что Corpus Juris Totus не полностью лишён милосердия.

Значит, это вопрос вынесения приговора. Она нахмурилась. Почему он не кажется таким же заинтересованным в поиске первопричины?

— Разве вас не беспокоит, что эти убийства продолжатся? Вы сказали, что прошло пять месяцев с тех пор, как… — Она замолчала, когда смысл его слов наконец дошёл до неё. — Пять месяцев?

Брови Претора разгладились, беспокойство сменилось чем-то, что пугающе походило на жалость. Как будто он ждал этой реакции и теперь находил досадным, что она оказалась права.

— С Месяца Сияния, — подтвердил он.

Она уставилась на него:

— Есть причина, по которой вы не написали Тетрархии?

Он не отводил взгляда.

— Что бы они сделали, Петитор Сарай, пока ваша столица была в хаосе? Ваш новый Тетрарх сбежал в тот же месяц, смещённый людьми Аэлиуса. Сколько времени и ресурсов Тетрархия выделила бы нам? Даже сейчас вы здесь из-за беспорядков в Эдессе, а не из-за наших проблем.

Задетая за живое, она сжала пальцы на остывающей миске с кашей, пытаясь успокоиться:

— Я также приехала потому, что деревня, которую я ненавижу, попросила о помощи. Я бы сделала то же самое, если бы попросил любой Претор!

— Но простил бы вас за это Юг? — Флорус произнёс это с такой мягкостью, в которой не было упрёка. И всё же это вонзило в неё когти. — Вы пожалели бы о своём приезде через несколько месяцев, когда их протесты и оскорбления усилились бы. Мы все слишком хорошо понимаем Эдессу. Мы слишком долго служили её нуждам, чтобы не понимать.

Он перевёл взгляд с неё на точку за открытыми дверями таверны. Она обернулась и поморщилась: на рыночную площадь Саль Флумена въезжала повозка Гильдии. Герб Гильдии Вин и Спиртных напитков — щит с изображением богато украшенной чаши — свисал по бокам, а двое гильдейцев с козел равнодушно поглядывали на собирающуюся толпу.

Те немногие кусочки пазла, что у неё были, слились в одно тёмное осознание:

— Вам не важно, продолжатся ли эти убийства от «белого сна» на севере или на юге. Вы хотите оправдать виновных.

Тёмный взгляд Мехерр метнулся между ними, став задумчивым, когда она водрузила сапог на стол.

Копна белых кудрей Флоруса качнулась, когда он издал смешок:

— Я слышал, вы прямолинейны, Петитор Сарай. Некоторые смерти, — размышлял он, — это суд богов. Готов поспорить, вы видели глаза тех, кто был ответственен за них. — Он с удовлетворением вдохнул, заметив, как она вздрогнула. — Упаси меня боги накануне человеческие руки, исполняющие их волю.

Охваченная холодом, она вжалась в сиденье при воспоминании о радужках женщины из Арсамеи, расширяющихся и поглощающих белки, совсем как у Джунии в Эдессе.

— Эльсар не стали бы так близко вмешиваться в дела земные. Я последний человек, который будет осуждать насилие, но закон предусматривал средства правовой защиты для этих людей. Им не нужно было прибегать к убийству!

— Но закон прощает слишком легко. Разве это не было более целесообразно? Злодей стёрт из жизни, и его жертвам не пришлось наблюдать, как он бесцельно существует, проходя через предполагаемую реабилитацию. — Несмотря на ужас его слов, улыбка Флоруса оставалась лишь исполненной рвения доброжелательностью.

Страх вонзился под кожу, словно глубокая заноза. Неужели все на севере сошли с ума?

— Разве люди не заслуживают шанса измениться?

Жалость в его глазах стала глубже:

— Я многое узнал о людях, будучи Клериком, и собрал остальное, став Претором. Они не меняются. — Кажется, это признание его опустошило. — Убийство алчных — не преступление. Вы сами это делали. Жаль, что вы затихли после Раскола. У вас были варианты получше, чем попытки заслужить уважение непостоянной публики.

Она уставилась на него:

— Варианты, которые, скорее всего, привели бы к тюремному заключению за тиранию.

В его выражении появилось разочарование:

— Жаль, что хорошие люди тратят время на страх, что они злые, а злые не тратят время вовсе. — С укоризненно приподнятыми бровями он поклонился и ушёл.

Она долго смотрела в свою миску с застывшей овсянкой, осознавая