Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Ты понимаешь, что если Маркус подаст жалобу, тебя вызовут на совет, — сказала я.

— Понимаю.

— Тебя могут лишить остатков места.

— Меня уже лишили всего, что мне было положено.

Я кивнула. Потом снова повернулась к Олли, сняла остатки повязки, наложила свежую. Роан держал свечу, пока я работала. Марта подавала мне марлю и отвары. Олли лежал тихо и не плакал, только один раз коротко вздохнул, когда жар окончательно отступил от сердца.

Когда я завязала последний узел, Роан достал из кармана рубашки свою походную книжку, раскрыл на чистой странице, вывел несколько строк и расписался. Потом положил книжку на тумбочку, рядом со свечой, и вышел. Я слышала, как он спускается по лестнице, как скрипит половица в сенях, как хлопает входная дверь. Он ушел писать свидетельство в свою комнату наверху.

Я выпрямилась, вытерла руки о передник. Марта смотрела на меня как на человека, который только что сжег собственный мост и построил из пепла новый.

— Завтра об этом узнает Маркус, — сказала она.

— Завтра он и так узнает, — ответила я. — Я верну ему кольцо его дочери.

Олли сел на кровати, посмотрел на свою свежую повязку, потом на меня. В его глазах впервые за эту неделю не было боли. Он медленно, очень осторожно, сложил пальцы в знак, которому его никто не учил, но который он знал сам. Это был знак благодарности. Я ответила ему тем же, потому что моя мать когда-то говорила, что этот жест возвращается.

В кармане у меня лежали два серебряных и один медный. На столе в кухне лежала клятва, которую я только что нарушила. А в книжке Роана, на тумбочке у кровати Олли, стояла подпись бывшего инспектора короны, которая делала мое лечение законным в этом одном конкретном доме. Цена была названа. Завтра я назову ее вслух.

Ключ от кухни лежал у меня на ладони — медный, стертый до желтизны, без бирки. Вчера я сама сняла его с гвоздя у двери и спрятала в карман передника, потому что Марта больше не выходит из своей комнаты, а Нора ушла за мукой и не вернулась к вечерней перекличке. Кухня осталась без хозяйки, и я не собиралась отдавать ее чужому человеку, даже если он три ночи ночевал под моей крышей и однажды молча относил воду к печи.

Роан сидел за столом на кухне, когда я вошла. Без дорожного плаща, в одной рубашке, печать на короткой цепи лежала у него на коленях пустая и холодная. Он поднял голову, увидел ключ и ничего не сказал. Только чуть подвинулся, чтобы я могла сесть напротив, но я не села — мне нужна была печь, не компания.

— Я хочу поговорить о том, что вы собираетесь делать с браслетами, — сказала я и положила ключ на стол между нами. Не отдала — положила, чтобы он видел: я не прячусь, но и не сдаюсь.

— Я собираюсь вернуть их в палату, — ответил он ровно, и я разозлилась на эту ровность.

— Через кого? Через Маркуса Дейна, который сам же их и продал?

Он не опустил глаз. У него на скулах горели красные пятна, в правом глазу лопнул сосуд — значит, не спал ночь, думал, взвешивал, и все равно пришел ко мне с этим ответом. Я знала, как пахнут люди, которые всю ночь просидели над чужим решением: кислый пот, остывший чай, бумага.

— Через королевского наблюдателя, — сказал он тише. — Ларс Вельт привезет его послезавтра. Но я должен понимать, что вы отдадите браслеты и расписку только в обмен на публичное признание дома Вейсс.

Я подвинула к нему ключ.

— Ключ от кухни, — сказала я. — Не от подвала. Если вы хотите, чтобы я доверила вам тайну этого дома, я хочу, чтобы вы знали: я кормлю этих детей по часам. Без меня они не едят. Без меня Тиса не пьет отвар, и ожог на ее руке растет к локтю. Я отдаю вам ключ не потому, что верю, а потому, что мне нужны ваши руки.

Он накрыл ключ ладонью. Не сжал — накрыл, как закрывают рану, чтобы не сочилась.

— Я приму, — сказал он. — Но я приму только на условиях: я буду при вас, когда браслеты откроют имена. Я не уйду, пока Олли не заговорит.

Я села напротив. Чайник за спиной Роана начал посвистывать, и я потянулась за ним, но он оказался ближе — снял чайник, налил мне, поставил чашку на край стола, где всегда сидела Марта.

— Вы вчера отказались быть свидетелем на свадьбе дочери Маркуса, — сказала я, не глядя на него. — Почему?

Он помолчал. Я видела, как он подбирает слова, и мне было больно смотреть на это подбирание — такой человек не должен подбирать слова, он должен говорить как пишет: точно, сухо, в приказ.

— Потому что свидетель — это не подпись, — сказал он наконец. — Это рука на плече невесты и рука на плече жениха. Я не могу положить руку на плечо сына дома Вейсс и при этом смотреть вам в глаза.

Чайник на плите снова засвистел, и я встала, чтобы снять его. Рука у меня дрожала — мелко, противно, и я знала, что он это видит, и знала, что он не подаст виду, и от этого мне было хуже.

— Я не верю вам, — сказала я, не оборачиваясь. — Я верю только тому, что видела своими руками. Я видела, как вы относили воду к печи. Я видела, как вы накладывали повязку Олли, когда я не успевала. Я видела, как вы отдали свой платок ребенку, которому было холодно. Этого мало для доверия, но достаточно для ключа.

Я вернулась к столу и села, и мы пили чай, и чашка Марты стояла криво, и он не поправил ее, и я не поправила, и в этом было больше правды, чем во всех показаниях мастера из нижнего города.

Чай стыл в чашке, и я видела, как на поверхности собирается тонкая пленка — такая бывает, когда в доме слишком тихо и слишком много мужчины, от которого несет чужой кожей. Роан сидел напротив, выпрямив спину, как сидят люди, привыкшие допрашивать, а не принимать допрос. Пустая цепь печати лежала у него на коленях, и он машинально придерживал ее локтем, словно боялся, что без печати цепь уползет со