Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс
— Отказываюсь? — повторяю я, растягивая слово в тоне, который заставляет ее осечься.
Медленно, намеренно я обхватываю ее горло, поддевая большим пальцем подбородок, чтобы заставить ее поднять лицо. До этого момента она стояла на коленях на кровати, пока я лежал на боку, подставив окровавленную спину окну, но теперь я сажусь. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я способен так быстро двигаться при такой боли, но она не видела и половины того, что я творил с собой, и тем более того, что я способен вынести.
— То, что мы делали раньше, — выдавливаю я сквозь зубы, — разве это было похоже на отказ?
Моя рука сжимается на ее горле ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, пока я приближаю свое лицо к ее. Ее глаза расширяются, и я оскаливаюсь. Мне говорили, что мои черты меняются, когда хищник под моей кожей прорывается наружу. Когда поводок, на котором я держу свои инстинкты, перетирается.
Она подается вперед, навстречу моей хватке; ее пульс под моими пальцами бьется ровно.
— Нет, — шепчет она. — Ты не отказывался.
Ее голос звучит уверенно, но горло под моей рукой вздрагивает — она сглатывает остатки колебаний. Ее пальцы приходят в движение, такие легкие и дразнящие, они скользят вверх по моему предплечью, по сухожилиям, натянутым под кожей.
— Но сейчас ты это делаешь, — продолжает она. — Хотя мы оба знаем, что ты этого не хочешь.
— Остановись, Хейли, — хриплю я. — Пока еще есть шанс, что мир вернется в прежнее русло.
Если я возьму ее сегодня ночью, завтра все станет иным, таким, как она даже не в силах себе представить.
— А что, если я не хочу, чтобы мир возвращался в прежнее русло? — говорит она, эта безрассудная девчонка. — Что, если я хочу, чтобы он сгорел?
— Ты сама не понимаешь, о чем просишь, — мрачно бормочу я.
— Похоже, это у тебя проблемы с пониманием, так что я скажу по буквам. Я прошу тебя забрать мою девственность, Прист Уорд, потому что у меня нет сомнений: ты — тот самый.
Гортанный звук вырывается из моего горла; ее слова сотрясают сами основы, на которых Отцы Кузницы выстроили мою личность. Я уже не спасусь, и теперь, когда я удерживаю ее на месте, приближая свои губы к ее губам, она тоже обречена. Есть множество способов, которыми секс со мной сломал бы ее, дай я себе полную волю, и именно поэтому я замираю в волоске от ее рта.
— Хейли, — предупреждаю я. — Я не умею быть нежным. Я на это не способен. И как бы я ни гордился своим умением сохранять самообладание, с тобой контроля нет.
— Я и не хочу, чтобы ты был мягким. Это мой первый раз, и я хочу почувствовать тебя таким, какой ты есть — настоящим.
— В моем мире это смертный грех, — бормочу я ей в губы; мой контроль висит на волоске.
— Тогда давай разделим его и расплатимся за него вместе. — Ее яремная вена пульсирует в моей ладони. Она следит за своими пальцами, которые скользят вниз по моей щеке, оставляя за собой кровавые дорожки. Ее глаза вспыхивают, будто это зрелище ее заводит, и на этом все.
Последние остатки моей решимости рассыпаются в прах.
С тихим рыком я накрываю ее губы своими.
Она издает звук — полувздох, полустон — и я проглатываю его, углубляя поцелуй до тех пор, пока не чувствую вкус ее капитуляции. Моя свободная рука запутывается в ее волосах, удерживая ее на месте, пока годы отрицания и сдержанности рассыпаются в прах. Я знаю с костным чувством уверенности: пути назад нет. Отцы Кузницы были правы, когда боялись такого желания — оно пылает жарче любого пламени, которое они когда-либо надеялись обуздать.
Только голод по остальным частям ее тела позволяет мне оторваться от ее губ и перейти к челюсти, к шее, все еще удерживая этот хрупкий изгиб в своей руке. Мне требуется титаническое усилие, чтобы поцелуи оставались мягкими, пытаясь дать ей всю ту «ваниль», на которую я способен, хотя этого будет немного.
— Ах, Прист, — бормочет она, ее руки скользят под моими подмышками к спине, пальцы ложатся на кровавые дорожки, ухитряясь не касаться самих ран от плети. Будто шестое чувство ведет ее, хотя, возможно, это то самое, существование чего я боялся признать уже какое-то время — подсознательная нить между нами, связь, которую больше невозможно разорвать.
Я рычу от ощущения ее рук на себе, желая, чтобы она просто сделала это — просто провела пальцами по ранам. Я хочу, чтобы она причинила мне боль в обмен на то наслаждение, которое я собираюсь забрать у нее. Это было бы все равно что вкушать сладчайший грех и одновременно нести за него кару.
Что касается ситуации в моих штанах, она становится невыносимой. На мне нет белья — я был фактически одет ко сну, когда она вошла, — поэтому ничто не сдерживает мой член, вновь раздувающийся до полных размеров. Она ахает, когда чувствует его между нами; это неизбежно, учитывая, как она выгибается навстречу мне, отчаянно жаждая контакта.
— Пожалуйста, не двигайся, — шепчу я ей на ухо, прежде чем слегка прикусить мочку. — Если ты продолжишь, я не смогу долго оставаться нежным и обходительным.
— Я же сказала тебе, Прист, мне не нужна нежность, — ее голос прерывается на дрожащем выдохе. — Я хочу, чтобы ты обрушился на меня, как мучение.
— Ах, кошечка, — шепчу я, покрывая медленными поцелуями ее ключицы и спускаясь к груди, укладывая ее на кровать прямо под деревянным крестом, господствующим на стене. Это комната, которую Сиренна годами держала для меня в этом отеле, отсюда и спартанский декор, и крест — символ Железного Клирика. На нем нет распятого Иисуса, потому что для Клирика Он где-то там, воин, как и мы, но кажется, будто сами Отцы Кузницы сочатся из этого дерева.
И все же, даже воспоминания об их ножах, кромсающих кожу на моем эрегированном члене, пока я был прикован к стене, на этот раз не в силах усмирить мою яростную эрекцию. Хейли сильнее любого воспоминания. Ее аромат лаванды действует на меня опьяняюще.
Моя рука соскальзывает с ее горла, змеей спускаясь по груди, пока я прокладываю поцелуями путь ниже, подбородком оттягивая ворот ее свободной сорочки. Когда ткань перестает поддаваться, я просовываю другую руку внутрь, обхватывая ее грудь и обнажая ее, чтобы воздух поцеловал ее за мгновение до того, как это сделаю я.
— Господи Иисусе, — вскрикивает она,