Юленька и дракон. Дело вдовы Завадской - Адель Хайд

Закусила пирожком и говорю:

— Тётушка, у меня всё ещё немного как в тумане, расскажи поподробнее, а то, как-то я до сегодняшнего дня словно в розовом киселе бродила, пока эту карточку с приглашением не увидела.

Тётка нахмурилась.

— Похоже, он тебя околдовал, дракон-то твой, такое разве что так можно объяснить.

— Как это околдовал? — Удивилась я.

— А вот так, — тётка снова заговорила уверенно, — это официально не можно про это говорить, но у драконов это… как их… куризма.

— Харизма? — переспросила я

— Ну да, — кивнула тётка, — я и говорю, куризма.

«Снова про драконов, — мне захотелось закатить глаза, — может я всё-таки в коме?»

А вслух не стала выяснять, решила перевести тему:

— Может, и так, тётушка, а кто такая Доброслава, на которой он женится?

— О! Это Доброслава Северская, племяшка она князя Велимира Северского.

И тут я вспомнила тот безотчётный страх, который охватил Юленьку, когда на похоронах к ней подошёл синеглазый князь Северский.

— А кто же он такой? Я про него только и помню, что на похоронах он был у супруга моего.

— Да, Лавра Петровича все уважали, большой души … и капиталов был человек, а уж князя Северского все знают, он же второй человек после императора. Глава службы безопасности.

Тётка понизила голос и оглянулась, как будто сейчас из-за занавески вылезет этот самый князь Северский.

— Он ить, на кого взглянет, у всех душа сразу в пятки. А племяшку-то свою любит, говорят, приданое за ней пять миллионов даёт.

Я вдруг подумала, пять миллионов. Это много или мало? Мне показалось, что если он второй человек после императора, то пять миллионов звучит как-то несолидно.

— Тётушка, это много ли?

— Конечно много! У тебя-то до того, как Вадизар твой женихаться начал, тоже миллионы были. А теперь что?

— А что теперь? — мне стало интересно

— Сейчас пообедаем, пойдём в кабинет Лавра Петровича, посмотришь, во что твоё наследство превратилось. Уж я тебе говорила, что прощелыга он! А ты одно заладила — истинная, истинная… Тьфу, прости господи.

Тётка перекрестилась.

А мне надо было возвращать её в разговор.

— Тётушка, а кто мне приглашение на помолвку прислал?

— Да небось сам же и прислал, чтобы ты померла от горя, а ведь вчера только к тебе приходил с векселем, и ты ему этот вексель оплатить обещала, а сегодня вот карточку прислал.

— Что-то не помню я, чтобы я какой-то вексель оплачивала, — решила я усомниться.

— Ой, ты моя горемычная… Я же когда тебя замуж за Лавра Петровича Завадского выдавала…

Тётка опять достала платок, стала прикладывать к совершенно сухим глазам, причитая:

— …думала, всё, устроила судьбу твою, и тебя пристроила, да и меня на старости лет поддержишь. Ах, Лавр Петрович, какой был мужчина! И как тебя любил! И Париж, и куда вы там ещё ездили, и платья какие у тебя были…

Тётка шумно высморкалась, и уже не причитая, а бодрым голосом заявила:

— Жаль, жаль, жаль. Хорошие люди долго не живут.

Потом вздохнула и покосилась на лакея, стоявшего неподалёку.

— Может, нальют мне, Лавра-то помянуть? Для родной тётки рюмочку что ли жалко?

Мне вот совсем не жалко было, и я кивнула лакею.

Лакей, ни слова не говоря, наполнил рюмку. Тётка хлопнула её, снова шумно высморкалась, схватила со стола солёный огурчик и захрустела с видом человека, справившегося с тяжёлым горем.

После обеда пошли мы с ней в кабинет, который располагался тоже на втором этаже, рядом со столовой, и был сделан с большим вкусом, впрочем, как и всё в этом доме.

Стены кабинеты были отделаны деревом, в комбинации панелями из тёмно-бордового