Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Несколько мгновений в зале стояла полнейшая тишина, а потом… потом всё взорвалось овациями. Люди вскакивали с мест, кричали, аплодировали, свистели, топали ногами. Кто-то из наших мастериц завизжал от восторга, Марья, стоявшая в первом ряду, закрыла лицо руками и заплакала.

А я не могла двинуться с места. Стояла, прижимая ладонь к груди, и смотрела на судейский стол, где моя салфетка лежала под стеклянным колпаком, как драгоценность. Несколько мгновений я просто приходила в себя, ощущая невероятное облегчение и зарождающийся восторг.

А потом прикрыла лицо ладонью, пытаясь удержать в себе чувства, которые рвались наружу, готовые выплеснуться слезами. Получилось! У нас получилось! Слава Богу!

Глава 43. Узнал...

Ликование было абсолютным. Наши мастерицы обнимались, плакали, смеялись. Зрители кричали «Браво!», а я стояла посреди этого шума, как в тумане, чувствуя, как внутри разливается лёгкость. Наконец-то недели бессонных ночей, трудов, стараний, споров и страхов отпустили душу, и теперь я будто плыла, не касаясь ногами земли.

Команду Яковинского княжества попросили пройти для торжественного награждения. Раздался голос распорядителя, и всех нас, двенадцать человек, выстроили в шеренгу перед судейским столом. Только тогда я заметила, что в глубине зала, на возвышении, затянутом пунцовым бархатом, находится княжеская ложа. Там сидел сам князь — я узнала его по портретам, висевшим в здании суда. Невысокий, плотный мужчина с седой бородой и острым взглядом — он смотрел сейчас именно на нас, на нашу пёструю разношёрстную команду, и в его глазах читалась нескрываемая гордость.

— Вы показали, на что способны настоящие мастера Яковинского княжества, — произнёс правитель торжественно. Голос его звучал негромко, но покровительственно. — Южане трижды были первыми, но сегодня вы доказали, что наше ремесло ничуть не уступает их таланту, а в чём-то даже и превосходит. Поэтому я повелеваю вручить вам не только обещанный мешочек золотых монет, но и памятные медали с изображением княжеского герба, а также каждому члену команды почётные грамоты, которые отныне будут давать вам право на снижение налогов при ведении собственного дела.

Зрители зааплодировали, а я почувствовала, как радость забилась в груди. Снижение налогов — это было не просто почётно, но и невероятно ценно для нашего с Марьей будущего дела, для той мастерской, которую мы с Софьей Андреевной только начали создавать.

Нас награждали по одному. Я едва ли не первой подошла к князю, принимая из его рук тяжёлую золотую медаль на ленте, а потом и грамоту — плотный лист пергамента с княжеской печатью. Всё внутри меня трепетало от счастья. Я, Катерина Павловна, бывшая жена, изгнанная мужем, женщина, которую вышвырнули на мороз без денег и крыши над головой, стояла сейчас перед князем и получала награду за свой талант. Это было невероятно, почти нереально, но я ощущала абсолютное, безоговорочное торжество.

Когда церемония закончилась и нас отпустили обратно в зал, я оглядела свою команду и вдруг поняла, что кого-то не хватает. Кого-то важного, кто должен был стоять рядом с нами и разделять этот триумф и радость. Стоп, где Евгений Петрович? Где неугомонный и очень вредный управляющий, который вёл нас к этой победе, кто принимал правильные решения, спорил, бушевал, но всё-таки был мудр?

Его не было.

Я огляделась ещё раз, но высокой фигуры аристократа нигде не было видно. Странное, необъяснимое беспокойство зашевелилось в груди. Хотя зачем мне, в конце концов, переживать о нём, об этом заносчивом и своенравном человеке? Но сердцу не прикажешь — оно колотилось в груди неспокойно и упорно.

Когда нас наконец отпустили, и толпа начала рассасываться, я схватила Марью за руку и потащила её через весь зал к выходу, на ходу спрашивая:

— Где Евгений Петрович? Ты его видела? Почему его не было на награждении?

Мы вышли во двор. Здесь уже стемнело, фонари отбрасывали неровные круги света на потрёпанную временем брусчатку.

Марья приблизилась ко мне и тихо произнесла:

— Госпожа, он уехал ещё тогда, когда вы только начали вязать салфетку. Обещал вернуться как можно скорее, но, к сожалению, так и не появился. Что именно случилось, никто не знает, но, наверное, что-то очень важное, потому что господин выглядел весьма взволнованным.

Я замерла, чувствуя, как внутри разливается глубокое разочарование, которое никак не могла подавить. Неужели Евгений Петрович не видел моего триумфа? Неужели он пропустил тот самый момент, когда моё изделие было готово и принесло нам победу? Мне так хотелось, чтобы он увидел всё это, чтобы увидел, как мне вручают награду, чтобы наконец понял, какая я на самом деле, чтобы оценил и восхитился. Осознание того, что он всё пропустил, причиняло почти физическую боль, и это повергло меня в уныние.

Я снова разозлилась на себя, на свои чувства, потому что никак могла выбросить этого мужчину из головы.

— Наверняка у Евгения Петровича были очень серьёзные причины уехать, — мягко продолжила Марья, будто прочитав мои мысли. — Он ведь не из тех людей, кто бросает дела на полпути.

Я кивнула, но ничего не ответила, потому что боялась выдать себя.

Между тем гости и участники соревнований постепенно разъезжались. Кареты одна за другой покидали двор. Вокруг становилось всё темнее и тише.

Мы с Марьей не спешили присоединяться к остальным, потому что должны были дождаться Афанасия, который обещал подъехать, когда схлынет основная толпа. Уже совсем стемнело, и я удивилась, как быстро наступила ночь. Неужели соревнования длились так долго?

Марья беспокойно оглядывалась по сторонам, а потом произнесла:

— Госпожа, я, наверное, выйду за ворота, поищу Афанасия. Может быть, он остановился где-то неподалёку и просто смущается подъезжать. Ведь наша телега здесь выглядит очень неуместно на фоне всякого рода дорогих карет.

— Да-да, конечно, — поспешно ответила я. — Ты права. Иди проверь, но далеко не отходи, уже темно, и неизвестно, кто может бродить по улицам в такой час.

— Не волнуйтесь, я мигом, — обрадовалась Марья и, подхватив юбки, убежала прочь, скрывшись за воротами.

Я осталась в темноте, немного озябшая, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом. Тишина вокруг была такой же густой, как эта ночь, и я уже начала подумывать, не пойти ли мне вслед за Марьей, когда сзади вдруг послышались шаги — быстрые и торопливые.

Резко развернувшись, я увидела стоящего в нескольких шагах от себя запыхавшегося и взволнованного Евгения Петровича. Несмотря на полумрак, я хорошо различала черты его лица